ОШИБКИ И АВАРИИ

Увы, казус в Лондоне был не первой промашкой людей, ответственных за выпуск почтовых марок.
В 1971 году, как это было принято в то время, решили увековечить одного покойного американского коммуниста, ныне уже основательно подзабытого. Надо заметить, что и в то время он не был особенно известен, а уж год его смерти, 1961-ый, - и подавно. Когда же, спустя месяцы, какой-то дока эту ошибку в годах жизни обнаружил, большая часть тиража уже разошлась. Пришлось инициировать повторный выпуск той же марки.
С юбилейным ленинским почтовым блоком - совсем другая история. После начала печати его тиража, когда первые экземпляры уже покинули не только цеха Гознака, но и пределы Москвы, по небрежности типографских рабочих случилась авария, и было повреждено клише.
Небольшое количество уже отпечатанных блоков, как ни прискорбно, ни вернуть, ни объявить недействительными уже не представлялось возможным. Как ни старались изготовить совершенно идентичное клише - разница всё же заметна.
Первые экземпляры этого блока (они - выше на снимках) так и именуются теперь во всех отечественных и зарубежных каталогах марок: блок, тип А.
И стоят они в сотни раз дороже тех, что выпущены были позже.

"ЧЁРНЫЙ ПЕННИ"

Все филателисты знают, что первая в мире почтовая марка поступила в обращение в Великобритании 6 мая 1840 года. Через два года то же самое произошло и в Нью-Йорке, ещё через год в Бразилии и Швейцарии, затем - практически во всей Европе, а в 1858 году подсуетились, наконец, и в России.
Для первого изображения на почтовой марке выбрали, не мудрствуя лукаво, портрет своей юной королевы Виктории, взяв за основу памятную медаль Уильяма Уайона, появившуюся в дни её коронации. Англия - страна традиций, с тех пор не только марки самой страны, но и многих стран Британского содружества несут на себе непременный барельеф правящего монарха.
Несмотря на то, что первая марка была выпущена огромным тиражом 68 157 600 экземпляров, сейчас она стала уже раритетом, и ценится очень дорого, каждая из которых может стоить у знатоков ещё и на порядок дороже другой, в зависимости от того, с какой печатной формы (а их было более десятка) в своё время была оттиснена.
Голь на выдумки хитра. Сами марки были выпущены в обращение, чтобы вынудить самих отправителей писем платить за пересылку, поскольку раньше платил адресат после калькуляции расходов почтовиков, в зависимости от его доступности и удалённости. Услуги стоили дорого, и беднота успевала разглядеть на пустом конверте условные чёрточки и значки, а потом отказывалась от письма, узнав главное: отправитель жив и здоров.
Чтобы застраховаться от подделок, почтовое ведомство каждую из 240 (12х20) почтовых марок на листе маркировала внизу двумя буквами, обозначавшими её место в горизонтальном и вертикальном рядах. Появление в обращении большого количества марок с одинаковыми буквами поэтому сразу сигнализировало бы о фальсификации.
В 1990 году широко отмечалось 150-летие первой почтовой марки, не осталось в стороне тогда и почта СССР. Когда же наша делегация привезла в Лондон для демонстрации на грандиозной филателистической выставке, посвящённой юбилею, свою серию из трёх марок и почтового блока, разразился скандал. Художник В.Коваль, не сведущий в филателии, как, впрочем, и партийное почтовое начальство, изобразил "чёрный пенни" на одной марке - с буквами "ТР", а на другой - "VK". "Р" в английском алфавите - 16-я буква, а вертикальных рядов было лишь 12. Буква же "V" - вообще 22-ая. Когда художника вызвали на ковёр, в своих собственных инициалах он признался прямо с порога, другого же человека выдавать отказался.
В Москву поступила срочная команда немедленно отпечатать правильный тираж. Поскольку исключить утечку неправильных марок и предупредить возможность спекулятивной наживы кого-то на их поэтому баснословной цене уже было невозможно, в обращение выпустили и те, и другие. Ни одно из событий за рубежом никогда больше наше почтовое ведомство не удостаивало подобной чести.

КОММУНАЛЬНАЯ КВАРТИРА

К коммунальным сообществам вполне применима крылатая фраза, которую Лёв Николаевич написал о семьях: все счастливые похожи друг на друга, а каждое несчастное несчастно по-своему. Когда я после развода поселился в двухэтажке, построенной пленными немцами сразу после войны (похожие сохранились ещё кое-где в Москве), в средней, с балконом, комнате, в двух других уже жили аборигены.
Соседи слева - детдомовские жертвы войны латыш Вагиловс Алберт и русская Зина с детьми Юрой и Светой. Оба были любителями спиртного и каждый раз, выпив, начинали выяснять, кто пропивает все деньги, не позволяя семье жить, как все. Под всеми подразумевалась моя семья, поэтому, когда семейные разборки доходили до рукоприкладства и расщепления топором досок запертой двери в комнату, в качестве третейского судьи приглашали непременно меня.
Особо озлобленным на всё вокруг был Алберт. Из всех русских слов он облюбовал 3-4 и применял их, где надо и не надо.В кухонное окно виден был газетный киоск, поэтому, наблюдая каждое утро очередь возле него, он не мог сдержаться: "Каждый день жрут бумагу досконально. Дали бы ружьё - расстрелял бы их реально, смертельно". Сильнее его злобы была только зависть. Каждую приобретённую нами вещь, шкаф или холодильник, он долго осматривал и обстукивал, говоря под конец: "Расшибусь в лепёшку смертельно и досконально, заработаю и куплю такой же, реально!" Как накликал: действительно расшибся смертельно, когда поехал в отпуск в свой город детства Тукумс и там в пьяной драке, после удара кулаком, разбился, свалившись с высокого крыльца местной забегаловки.
Их сын Юра до самой армии страдал энурезом, поэтому в ванной постоянно сушился его мокрый матрас.
Соседом справа был бывший фронтовой артиллерист Саня Окорочков, комиссованый с войны после сильной контузии. Он регулярно допивался до белой горячки, и тогда каждый раз принимался заряжать свой старенький телевизор, поднося к нему виртуальные снаряды, стараясь перекричать при этом мнимую канонаду истошными криками про трубку, азимут и прицел. Жив он был только заботами своей старой матери, регулярно навещавшей своего младшего третьего сына, чтобы наварить ему гречки и картошки на неделю. Эту комнату выбила для него тоже она, добравшись до самогО "маленького и лысенького" Хрущёва, бывшего в ту пору секретарём МГК ВКП(б).
Если забыть о контузии, во всё другом его здоровье было просто феноменальным. Не раз я находил его спящим в лютый мороз в сугробе, приводил домой - и ни одной простуды, ни единого обморожения. Однажды он на работе с двумя другими подсобными рабочими распил бутылку метилового спирта. Друзья даже не дошли до проходной, умерли на месте, Саня же дня три лишь традиционно долго задумывался в нашем туалете.
Всех, кого зимой встречал на улице со спиртным, он непременно приглашал к себе для распития. Однажды привёл трёх с виду интеллигентных студентов-негров. Скоро к ним присоединились невесть откуда взявшиеся три русские девицы. В открывшуюся дверь соседа удалось разглядеть уже спящего на голом полу Саньку, а на его матрасе, тоже лежащем на полу - красные пятна растоптанных ногами тарелок с винегретом.
Пьянка между тем набирала обороты. Прибежала в панике жена, чьё дежурство по квартире пришлось именно на эту неделю: "Посмотри, что они сделали с ванной и туалетом!" Когда попробовал попросить гостей на выход, те изобразили незнание "великого и могучего". Девицы тоже притворились иностранками. Пришлось тоже прибегнуть к лицедейству, изображая звонок в милицию. Ситуация мгновенно поменялась. Один из загорелых принялся колотить в закрытую дверь: "Джозеф! Полис!" Мгновенно три интеллигента с портфелями и их группа сопровождения вихрем просвистели мимо и далее - по лестнице вниз.
Самое интересное было потом, на другой день. Завсегдатаи лавочек во дворе обсуждали только этот международный визит. А санькина подруга жизни из соседнего подъезда Акулина, настоятельно требовавшая называть себя только Линой, целую неделю выговаривала кавалеру сердца прямо на наших глазах: "Я к тебе больше ходить не буду, у тебя зараза, у тебя - негры!"
Однажды Окорочков с дворовым приятелем напились до такого состояния, что не могли держаться на ногах. Подняться смогли лишь одномоментно, чтобы нажать на звонок. Когда открыл входную дверь, оба так и прошествовали на карачках мимо меня до комнаты соседа.
Сам же я, открывая входную дверь, каждый раз непременно принюхивался, прежде чем дотронуться до электровыключателя. Забытые соседями на газовой плите кастрюли постоянно заливали пламя, кухня с коридором заполнялись газом, и надо было всегда помнить о возможности взрыва. Сами соседи об этом даже не задумывались. Колонку газового нагревателя для ванной они приводили в действие так: открывали фитиль, а потом шли искать спички. Чиркали, скопившийся в колонке газ взрывался, стальной лист передней панели долетал аж до нашего кухонного столика, однажды перебив всю посуду, не задев однако ни разу головы самих виновников торжества, отделывавшихся каждый раз лишь опалёнными бровями и волосами.
Особо следует сказать о представителях фауны, живших рядом с нами в квартире все эти годы бок о бок. Всякую шушеру типа моли, комаров и блох сразу оставляю за скобками, как не заслуживающую внимания.
Во-первых, это клопы. Когда провёл первую ночь в комнате после заселения, был просто в шоке от их количества. Именно в это время подготовки к беспощадной борьбе с ними судьбе было угодно, чтобы я совершенно случайно встретил на Житной улице, где и бываю-то раз в год по обещанию, своего кузена Василия из Самары, бывающего в Москве ещё реже. Дома отметили встречу, легли спать. "А что это шуршит?", - спрашивает брат. "А, не бери в голову, это - клопы". Лучше бы я скрыл правду. Вася вскочил, как ужаленный, включил свет и не гасил его до самого утра. Выспаться, конечно, не удалось.
Вывести клопов - не проблема. Мухи - дело посерьёзней. Прямо под окном кухни был забор общежития, а сразу за ним - свалка отходов на манер загородных, кучи располагались прямо на земле. Летом - хоть кричи караул. Вспоминался Маяковский: "От мух - кисея, сыры не засижены". Здесь же ни кисея, ни липкие ленты не спасали, количеством своим мухи напоминали пчелиный рой. Все обращения в единственную тогда жалобную инстанцию - редакцию газеты "Правда" с подписями жильцов всего дома и приложением фотографий были безрезультатны.
Другой напастью были тараканы двух мирно сосуществовавших видов: обычные рыжие и большие чёрные. Кроме них, расплодились ещё и сверчки. Эти особенно досаждали по ночам, не давая спать. Кипяток, которым обильно заливали щели в деревянных полах, ориентируясь на звук, помогал мало.
Но и это ещё не всё. В ванной жила целая колония мелких муравьёв. Где они прячутся, понять было нельзя, и поквитаться с ними можно было лишь раз в году, когда наступал их брачный период, и крылатые особи облепляли сплошь всю ванну.
И, наконец, мыши - это отдельная песня. Мыши были в доме повсюду: лазали вверх-вниз по шторам, бегали ночью по постели. Однажды, вернувшись из отпуска, увидели ровно объеденные ими по периметру комнаты обои до высоты 10 см от плинтуса, выше они просто не смогли дотянуться. Когда утром обнаруживал в ванне очередную свалившуюся туда мышь и брал её в руку, сердечко бедняги колотилось, сотрясая руку. Становилось жалко, и выбрасывал жертву с балкона в кусты под окном. Котов же, постоянно проживавших в квартире, больше интересовали мои певчие птички, и лишь для того, чтобы не быть обвинёнными в тунеядстве, они время от времени приносили на коврик очередную задушенную мышь.
Обитали в доме ещё и какие-то невнятные существа, жившие на чердаке, чьи шаги над головой регулярно раздавались по ночам. Заглянув однажды днём туда в люк над лестницей, с постоянно вывороченным замком, смог разглядеть там предметы мебели, включая даже диваны. В милиции, куда обратился по этому поводу, успокоили: живущие на чердаке никогда не сделают жильцам этого дома ничего плохого.

Вместо послесловия. После 17 лет совместного проживания, в 1981 году нас, наконец-то, расселили, а дом пошёл на слом. Окорочков отбыл на ул. Докукина, а Зину с детьми и нас опять поселили вместе, в одном подъезде. И здесь, по старой памяти, Зинаида регулярно звонила в дверь, наведываясь позвонить по телефону или подзанять денег. Долги возвращала, иногда весьма оригинально: "Вот принесла долг 20 рублей. А ты меня ещё раз не выручишь - надо тридцать?" Оставалось лишь рассмеяться и достать недостающую десятку. Не прошло и недели на новом месте, как нашу старую знакомую знал уже весь подъезд. В очередной раз справляя новоселье, они с кавалером, работавшим на овощной базе, положили охапку зелёного лука, чтобы отмыть от земли, в раковину на кухне, включили воду, а сами отправились в винный магазин. Очередь за водкой, видимо, была нешуточной. К их возвращению весь подъезд уже стоял на ушах: раковину забило землёй, а вода, хлынувшая через край, успела залить 10 этажей, с 13го по 4ый, а это - 40 квартир.
Судьба всех Вагиловых оказалась нерадостной. Зина продолжала пить и, работая в столовой, по пьяной дури ткнула товарку подвернувшимся под руку ножом в живот, за что получила 4 года химии. Вернувшись, жила без паспорта и пенсии. Ведь чтобы их оформить, надо, хотя бы на время, протрезветь. Такая жизнь продолжалась недолго: Зина однажды не встала с постели. Дети, ничтоже сумняшеся, предположили, что она отравилась водкой, вскрытие же показало: от разрыва аппендикса, вызвавшего перитонит.
Юра, отслужив на Дальнем Востоке, вернулся оттуда с супругой, успевшей родить ему там ребёнка. Вскоре жена умерла, а он с ребёнком переехал в Мытищи, разменяв с сестрой квартиру. Потом и сам он вдруг неожиданно умер.
Света, по словам её знакомых, обзавелась ребёнком, но трудиться не желала, предпочитая всем видам работы горизонтальную, а затем её следы затерялись.

Удивительное дело: сейчас иногда самые незначительные мелочи способны надолго испортить настроение, а вспоминая те молодые годы, видишь всё в другом ракурсе, нежели тогда.
И даже с какой-то ностальгией.
И даже этот дом на фотографиях, сработанный немецкими руками, представляется уже не вороньей слободкой, а исчезнувшим памятником старины.

"ЧЁРНАЯ КОШКА"

Мифическая банда "Чёрная кошка", двери которой открывали сами сердобольные хозяева, отозвавшись на искусно имитируемое кошачье мяуканье, была известна в народе задолго до сериала "Место встречи изменить нельзя". Одно знаю точно - это не чисто московское явление: либо она имела многочисленные клоны в союзных городах и весях после "холодного лета 1953его", либо же не было её и совсем, а имеем дело лишь с красивой легендой, каких немало бытовало после войны.

В моей памяти это название привязано к городу Караганда, где на двадцатой шахте проходил свою последнюю практику летом 1958 года, задолго до появления знаменитого фильма.

Этот город от других шахтёрских отличало, прежде всего, большое количество сосланных ещё в 1942 году и проживавших там под неусыпным надзором органов граждан Чечено-Ингушетии и Республики немцев Поволжья. На шахте ни одного чеченца или ингуша увидеть не удалось, зато немцев было полным-полно. Даже мой непосредственный начальник - главный энергетик участка носил фамилию Шулер (на немецком der Schuler - ученик), писал которую, правда, с двумя "л", дабы не сойти за картёжного мошенника.

Волею судеб в это время проживал в Караганде и мой еднственный из четырёх дядей, вернувшийся живым с войны - оттрубивший пять лет на блокадном Ленинградском фронте, мамин брат Алексей. Перехал он со всей семьёй туда, к обосновавшемуся в городе ещё с началом коллективизации шурину, из родного гаршинского колхоза, где жить после демобилизации стало совсем невмоготу: невозможность вернуть к жизни пришедшие в негодность в годы войны трактора руководство склонно было списывать на вредительство и саботаж, регулярно направляя к нему для прояснения ситуации районного особиста, угрожавшего фронтовику своим пистолетом.

Но речь-то, собственно, не о нём, а о его сыне Николае, одном из трёх моих кузенов, учивших меня, шестилетку, курить и пасти гусей. Его и в детстве дразнили цыганёнком, а к моменту нашей встречи он стал уже совсем похож на цыгана и внешне (к сожалению, нет фотографии получше нижней, где мы с ним и его собакой), и образом жизни. Ни осёдлая домашняя жизнь, где пребывала в постоянном ожидании дородная супруга, ни работа на тех же шахтах его совершенно не привлекали - он устроился шофёром на автобус местной филармонии, развозя концертные бригады на гастроли в поселковые клубы области.

Застать его дома можно было только в воскресенье, одно из которых и стало местом нашего совместного выхода в свет. После экскурсий по питейным заведениям следующим пунктом программы значился кинотеатр, возле псевдоклассических колонн которого мы и стояли, покуривая перед началом сеанса. Неожиданно нашу идиллию нарушил громкий женский крик: "А-а-а! Чёрная кошка? Вот тебе чёрная кошка!" Оглянувшись, увидел симпатичную девушку, красивое лицо которой не особо искажал даже и гнев, написанный на нём. Руки этой красавицы успел заметить уже после того, как находившиеся в них полные пригоршни грязи, почерпнутой из ближайшей лужи, образовавшейся после недавнего дождя, уже опустились на кремовую спину летнего плаща-"пыльника", по моде того времени, гордо облегавшего плечи моего братана. Увидев, что разгневанная фурия наклонилась за новыми порциями грязи, готовясь, видимо, ещё и к контрольному выстрелу в голову, Николай позорно пустился наутёк, я - следом за ним. Отдышавшись, приступил к вопросам, но брат только нервно курил, отделываясь одним словом: знакомая.

Потом я отлёживался в шахтёрской больнице (об этом - "Давать стране угля"), и лишь в последнее воскресенье перед моим отъездом в Москву брат раскололся. Оказывается, в своих гастрольных поездках он давно и безуспешно пытался ухаживать за этой артисткой, пока не нашёл её слабое место: зацикленность на воровской романтике, распустившейся буйным цветов в то время во всех городских дворах. Шепнув по секрету, что состоит в банде "Чёрная кошка", он сразу резко повысил свои акции, и девица пошла на контакт. Но этого ей было мало, она уже не мыслила жизни без своего участия в бандитских делах, настаивая на скорейшем приёме в воровское сообщество. Когда Николай, ничего лучше не придумав, чем аналогии с партией, заикнулся про рекомендации, его резко отшили: "Я думала, ты там - авторитет, а оказалось - шестёрка!" Пришлось фантазировать про временный отъезд главаря и отсутствие кворума.

Но, сколь верёвочка ни вейся, а правду - не утаить... В один прекрасный день, вернее - ночь, после очередного свидания, она, крадучись, проследила его путь, доведя до самого дома - саманной мазанки, куда он и нырнул на ночлег. На другой день, придя на то же место, она поговорила со словоохотливыми соседями рабочего посёлка, узнав много такого, что он даже и сам о себе не знал.

Есть такая категория женщин, из которых боевая энергия просто бьёт ключом. Если её не направить сразу в какое-то общественное или политическое русло, в простой жизни, быту она всё сметёт на пути, как разрушительный сель.

Однажды с такой особой пришлось повстречаться и мне, когда, возвращаясь в Москву, после отпуска на родине у родителей, коротал время у железнодорожных касс Бузулука. В то время билеты на поезд были непреходяще актуальной, большой проблемой. Контролёры были бдительней или проводники честнее - но тогда и в голову никому не могло прийти нахально лезть в вагон, дав взятку проводникам или бригадиру поезда. И вот, проведя чуть ли не весь день с такой же молодой активисткой (правда, с противоположного полюса - она работала в паспортном столе, и присылала потом фотки в милицейской форме), даже в кино удалось сходить на фильм с символичным названием "Под стук колёс", с Ией Арепиной в главной роли (см. одноимённое стихотворение выше), к вечеру меня, наконец, осчастливили билетом на Москву. Подружка же осталась ждать билет до Кинеля, где есть пересадка на её башкирское направление. Но, оказалось, это ещё не всё. Не успел мой поезд проехать и десяти минут, как она вновь нарисовалась в вагоне, продлив общение ещё на три часа до самого Кинеля. Год спустя вдруг получаю письмо: "Твой друг Анатолий, не зная точного адреса, написал тебе письмо до востребования на московскую почту..." А потом и от мамы получаю тоже: "Приходила жена твоего друга Анатолия, ему нужно с тобой связаться, я дала твой адрес". Какой друг, да ещё и Анатолий? Но это, конечно же, опять была она, хотя год назад я умышленно не сообщил ей ничего, кроме моего имени и названия села, где жили родители. Таким же манером, как снег на голову, она потом свалилась из самолёта и на меня в Москве, узнав о наступившем холостом периоде в моей жизни.

Товарищ Сталин говорил: "Женщина в колхозе - большая сила". Он, корифей всех наук, наверняка знал: не только.

ПАРАФРАЗ МАРКА ТВЕНА

КАК Я РЕДАКТИРОВАЛ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННУЮ ГАЗЕТУ

(Парафраз Марка Твена)

Оказавшись весной 1953 года в редакционном кабинете многотиражной газеты нашего сельскохозяйственного района и приступив к работе в должности ответственного секретаря редакции, напару с её тогдашним номинальным редактором Иваном Шитовым, сразу окунулся в коловерть не знакомых ранее интересных дел.

Быстро выяснив, в чём каждый из нас двоих превосходил другого, мирно поделили обязанности. Ваня, положив перед собой список телефонов районного начальства и правлений всех колхозов, с утра обзванивал должностных лиц в поисках фактического материала. Выглядело, точнее - звучало, это примерно так:

-Послушай, дорогой, ты уже провёл собрание по Берии?

-Когда мне проводить? У меня по сенокосу план горит, мать-мать-мать...

-Ты дурака не валяй, за это в райкоме по головке не погладят.

-Ну ладно, пиши, что провёл.

-Вот это уже лучше. И кто выступал?

-Кому выступать, на сенокос народу нехватает, мать-мать...

-Ты что придуряешься, у тебя актива нет?

-Ну, как нет? Бригадир Чемодуров, мать... Счетовод Брюзгин, доярка Сухорукова, мать-мать...

-Вот и ладушки, предупреди их, если что.

Довольный, Ваня передавал мне листок с фамилиями, и дальше уже начиналась моя, чисто редакторская работа: писание материала, подбор типа и размера шрифта, а после того, как наборщица набирала материал свинцовыми литерами из разных касс и делала пробный оттиск, - и правка ошибок.

Упомянутый выше Берия был на тот момент для нас настоящей халявой: не мудрствуя лукаво, можно было брать из центральной прессы уже готовые монологи активистов, клеймивших негодяя на таких же собраниях, и приписывать их нашим колхозникам. Половина, если не вся первая полоса, была уже готова. Половину второй занимало традиционное "Международное положение", которое поздно вечером диктовалось из Москвы на средних радиоволнах для провинциальных газет. Записав материал, иногда ещё даже успевал и на танцевальный подиум в центральном парке села.

Газета без местных фотографий никому не интересна, поэтому Иван регулярно выезжал со стареньким ФЭДом в колхозы, отпечатанные снимки отправлял в Оренбург, и недели через две они возвращались назад в виде готового газетного клише, разбавляя на полосах фотоснимки принудительного ассортимента. Вот и меня он потом увековечил со школьной стенгазетой, в память о совместной работе.

С Берией мы всё-таки переборщили: позвонило разгневанное райкомовское начальство, получившее нагоняй из области за политическую близорукость. Оказывается, поношение Берии прекратилось повсюду ещё недели две назад, а мы всё продолжали. Беднягу Шитова ждал партийный выговор, но обошлось.

О Берии же долго ещё вспоминали с ним потом, слушая тут же возникшую частушку:

"Берия, Берия

вышел из доверия,

а товарищ Маленков

надавал ему пинков".

Через полгода появилось и добавление:

"Двадцать пятого числа

расстреляли, как осла".

До сих пор не могу понять, когда и почему именно осла подвергли такой же экзекуции.

Ещё одним нашим постоянным кошмаром была боязнь ошибиться в написании фамилий и должностей вождей. От редактора к редактору передавались из глубины времён правило фамилии Ленина и Сталина не переносить, и две кошмарные ошибки: пропуск буквы "л" в слове "главнокомандующий" и замена буквы в слове "Ворашилова", да ещё и с переносом последних трёх слогов.

Как раз на Ворошилове-то я, как ни бдел, и проштрафился, проглядев в тираже "Вовошилова", к счастью, хоть без переноса. Теперь уже Ваня подтрунивал надо мной, ожидающим возмездия. Но времена уже были не сталинские, обошлось и на этот раз.

А на переносе я и не мог проколоться. Это был наш, с моим другом Николаем Кожевниковым, конёк - шло негласное соревнование, кто больше сделает в школьных изложениях и сочинениях переносов последнего слога в словах "употреблять" и "оскорблять", причём в зачёт шли лишь слова с ошибкой - "д" на месте "т". Это спор я проиграл, ну не мог, как он, вставлять в контекст эти два слова, где надо и не надо.

Быстро освоившись в редакционном кабинете, я совсем оборзел, попросив наборщицу изготовить мне свой личный редакционный блокнот, на каждом листе которого вверху была фирменная шапка: "Стахановец полей" - Орган РК КПСС и исполкома районных депутатов... с моими должностью, Ф.И.О. и телефоном. Жалею теперь, что блокнот не сохранился.

Заматерел и заборзел, глядя на меня, и затюканный раньше редактор Шитов. Все многотиражки области должны были рассылать обязательные экземпляры во все такие же редакции области, чем и занималась наша секретарша. И вот, когда в редакционной запарке выдалось свободное время, я как-то взял газету соседнего Первомайского района и ужаснулся количеству допущенных там ошибок. Когда поправил их все, красного цвета на газете стало почти столько же, как и чёрного. Ваня загорелся: "Давай им отошлём!". Сказано - сделано. Шитов, опережая секретаршу, в нетерпении сам уже разбирал почту - никакой ответной реакции. На том и успокоились.

Осенью Ваня остался один, а я опять вернулся в школу, в десятый класс. Через месяц или два повстречались с ним на улице. "Ты знаешь, - говорит мне, - они в ответ прислали нашу газету, такую же разрисованную красным". - "И что, много ошибок?" - "Да ещё больше, чем у них", - ответил он удручённо.