СОЦИАЛИЗМ ЕСТЬ УЧЁТ

Ещё одна словесная формула вождя пролетариата и памятные штрихи её реализации в сельской действительности.

Учитывалось буквально всё, и не только на колхозных подворьях, но и во дворах колхозников и служащих: каждая курица на насесте, каждая яблоня или куст крыжовника в саду, и всё облагалось непременным налогом. Зная, что денег у народа нет, собиралось всё натурой.

Молоко летом довезти до города свежим никак не представлялось возможным, поэтому в райцентре был построен Маслопром, куда и я два раза в день, утром и вечером, таскал по ведру только что надоенного от коровы молока. Если лактометр показывл жирность молока ниже требуемой, количество зачтённых литров в журнале регистрации тут же уменьшалось. Потом моё молоко пропускали через сепаратор, и домой возвращался уже с т.н. обратом, обезжиренным молоком, которым и питалась семья.

Большую часть куриных яиц тоже забирало государство. Даже когда забивали к зиме выращенного поросёнка, шкуру его тоже обязаны были сдать заготовителям, не имея возможности опалить тушку и засолить на зиму нормальный шпиг.

А уж всё колхозное достояние, тем более, постоянно находилось под неусыпным контролем череды проверяющих. Едва успевали распахать и засеять яровой или озимый клин, как тут же появлялись "уполномоченные" из района с треугольной саженью и обмеряли всё вдоль и поперёк.

Недели за две до начала сбора урожая наступала и наша пора. Прогноз и тестирование предполагаемого урожая - довольно трудоёмкое дело, на которое даже многочисленных проверяющих из района не хватало, на должности "метровальщиков" приходилось набирать школьников, дожидавшихся уже этой возможности подработать на каникулах. Другой и единственный шанс найти рубли и копейки на свои мальчишечьи нужды - сдавать шкурки выливаемых из нор на полях сусликов нельзя было даже и рядом ставить для сравнения с этой престижной работой.

Районный уполномоченный отвозил счастливчика на место "метрования" и показывал конкретные места трудовой деятельности, а потом выдавал раскладной квадратный метр, мешочки для зерна, и назначал дату очередной встречи с уже подготовленным для него отчётом. Методика учёта была проста. На каждом поле с дозревающими колосьями надо быдо "квадратно гнездовым методом", по четырём углам и посредине поля, уложить рамку квадратного метра, собрать все попавшие в этот квадрат колосья, растереть их в руках и, усилием лёгких отделив зерна от плевел, сложить их потом в отдельный мешочек с кодом места сбора, не обронив при этом ни одного зерна.

Этот квадратно-гнездовой метод - один из знаков тогдашнего времени. Точно так же, следуя этой методике, закапывали мы всей школой по пять желудей за один приём, претворяя в жизнь "Сталинский план преобразования природы", когда нас вывозили в степь для посадки защитных лесополос.

Возвращаясь к мешочкам с зерном, скажу лишь, что сдать по акту таких вещдоков надо было очень много, а каждый - это часы и километры в июльскую жару и вдали от воды.

В районной конторе затем зерно взвешивалось, результат умножался на квадратные метры площади, и, в соответствии с этим, точно подсчитанным, размером урожая, назначался потом план колхозных хлебозаготовок, лишая колхоз даже минимальной возможности что-то заначить для собственных нужд и раздачи крестьянам на трудодни. Ведь до самой глубокой осени колхозники за свой труд ничего не получали, кроме "палочки" - одного трудодня в ведомости. Окончательный расчёт, как правило, зерном и овощами, проводился лишь по завершении всех уборочных работ, в соответствии с количеством заработанных "палочек". Конечно же, это были крохи, и жили все лишь за счёт приусадебных участков и живности во дворе.

Рвение на работе поэтому было соответствующим, работали из-под палки, но на безденежном селе нельзя было применить тогдашний закон "3 по 25", державший в дисциплинарной узде горожан, по которому за опоздание на работу приговаривали в суде к трёхмесячному вычету из зарплаты 25%, а при повторном опоздании - уже к реальным лагерным срокам. Зато здесь вовсю правил "закон о колосках", по которому за любое хищение колхозной и социалистической собственности, включая даже и собирание колосков, оставшихся на уже убранном и уходящим под снег колхозном поле, давали всем без разбора стандартные 25 лет лагерей.

Самым главным событием года, конечно же, было то самое общее колхозное собрание, на котором подводились итоги трудовой деятельности и делилось заработанное. Лучше всего иллюстрирует это событие анекдот той поры.

Идёт то самое собрание.

"Как распорядимся заработанными средствами?", - спрашивает председатель.

"Разделить на трудодни!", - гремит мощный хор сзади.

Слово берёт заведущая МТФ: "У меня коров кормить нечем, съели уже всю солому с крыши. А зима на носу - все помёрзнут. Нужны средства, чтоб утеплить коровник".

"Это когда ещё зима-то, - возражает зоотехник колхоза, - а у меня уже сейчас свиньи под дождём, барахтаются в навозной жиже и тонут".

Тут слышится сзади голос местного деда Щукаря: "А давайте лучше купим на все средства фанеру и построим большой ераплан".

"Какой ераплан? Зачем ераплан?", - всполошился председатель.

"А чтобы сесть в него всем кагалом и улететь отсюда к ***не Фене".

ИНЕРЦИЯ СИСТЕМЫ

Несмотря на все перемены и нововведения, однако в основе своей система жизни и общественных взаимоотношений оставалась такой же косной и нерушимой, заложенной раз и навсегда, как и раньше.

В годы правления Хрущёва, а потом и Брежнева, дабы продемонстрировать демократический фасад страны, несколько раз объявлялось о прекращении глушения т.н. "вражеских голосов" на коротких волнах, но не успевало пройти и года, как после очередного политического скандала "заглушки" снова включали на всю мощь. И снова приходилось прибегать к разным ухищрениям, чтобы расслышать за грохотом и завыванием музыкальные обзоры Севы Новгородцева или воспоминания Светланы Аллилуевой.

Всё менялось вокруг, но только не коричневые платья и белые фартуки школьной формы. Длина стрижки чуть больше ортодоксального "полубокса" воспринималась как идеологическая диверсия. Наша первая практика в городе Сталино (ныне - Донецк) пришлась как раз на время всесоюзной кампании борьбы с т.н. "плесенью" - стилягами. Нас, студентов - москвичей, несколько раз на улицах областного центра останавливала "лёгкая кавалерия" дружинников, с места в карьер начинавших замерять ширину концов штанин наших брюк. Если она составляла меньше трёх спичечных коробков, обе штанины немедленно распарывались по шву от кармана до самого низа, и их обладатель вынужден был спешить домой, чтоб сменить одежду. Самое смешное, что через пятнадцать лет, когда с Запада пришла мода на расклешённые брюки, бывая в командировках, опять наблюдал таких же провинциальных дружинников всё с тем же измерительным инструментом, строго отслеживающих, чтобы ширина штанины не превышала четыре спичечных коробка. Вот оно, наше тогдашнее прокрустово ложе: не меньше трёх, не больше четырёх.

Ещё в начале коллективизации на селе, в далёком 1929 году, владение лошадью вменялось партийной директивой, как отличительная черта кулака. Проходили годы и пятилетки, но ничего не менялось, лошадь на личном подворье оставалась вне закона. Появились уже во дворах "Жигули" и "Нивы", хозяева прицепляли к ним самодельные телеги и таратайки, пыля потом по бездорожью, чтобы привезти домой охапку древесного сушняка или ворох скошенной травы. Получалось, с семьюдесятью лошадиными силами ты - не кулак, а с одной лошадиной силой должен быть ликвидирован, как класс. Многие, как мой отчим, а вернее - второй отец, Василий Иванович, так и умерли не дождавшись осуществления этой мечты всей жизни - иметь лошадь. Сколько раз приходилось слышать его мечтательные вздохи: "Эх, если бы мне сейчас лошадь...". Он даже работать устраивался только в те районные конторы, где лошадь всегда была под рукой.

Не менее поразительна живучесть и ещё одной директивы всё тех же сталинских времён. Перед каждым государственным праздником положено было обязательно все пишущие машинки со всего огромного здания нашего конструкторского бюро снести в одно помещение 1 отдела, где они и должны были находиться опломбированными все эти праздничные дни. На вопрос "зачем?" следовал ответ: чтоб никто не воспользовался ими для печатания листовок и прочей антисоветчины. От такого ответа у нормальных людей мозги сразу сваливались набекрень: зачем это делать именно в выходные, когда твой приход на предприятие будет отслежен вохрами на проходной - не лучше ли заняться этим в своё рабочее время? Или антисоветчиками являются сами вахтёры, которые только и ждут, чтобы добраться до средств печати, когда в здании никого не будет?

Шли годы - пишущие машинки уже появились в свободной продаже, вслед за ними - и компьютеры с принтерами, распустили компартию, Ельцин пошёл уже на второй срок, но, прежде, чем сесть за предпраздничный стол, мужики должны были всё так же доставлять на руках тяжеленные печатные агрегаты всё в тот же вечно первый отдел.

ПАРАФРАЗ МАРКА ТВЕНА

КАК Я РЕДАКТИРОВАЛ СЕЛЬСКОХОЗЯЙСТВЕННУЮ ГАЗЕТУ

(Парафраз Марка Твена)

Оказавшись весной 1953 года в редакционном кабинете многотиражной газеты нашего сельскохозяйственного района и приступив к работе в должности ответственного секретаря редакции, напару с её тогдашним номинальным редактором Иваном Шитовым, сразу окунулся в коловерть не знакомых ранее интересных дел.

Быстро выяснив, в чём каждый из нас двоих превосходил другого, мирно поделили обязанности. Ваня, положив перед собой список телефонов районного начальства и правлений всех колхозов, с утра обзванивал должностных лиц в поисках фактического материала. Выглядело, точнее - звучало, это примерно так:

-Послушай, дорогой, ты уже провёл собрание по Берии?

-Когда мне проводить? У меня по сенокосу план горит, мать-мать-мать...

-Ты дурака не валяй, за это в райкоме по головке не погладят.

-Ну ладно, пиши, что провёл.

-Вот это уже лучше. И кто выступал?

-Кому выступать, на сенокос народу нехватает, мать-мать...

-Ты что придуряешься, у тебя актива нет?

-Ну, как нет? Бригадир Чемодуров, мать... Счетовод Брюзгин, доярка Сухорукова, мать-мать...

-Вот и ладушки, предупреди их, если что.

Довольный, Ваня передавал мне листок с фамилиями, и дальше уже начиналась моя, чисто редакторская работа: писание материала, подбор типа и размера шрифта, а после того, как наборщица набирала материал свинцовыми литерами из разных касс и делала пробный оттиск, - и правка ошибок.

Упомянутый выше Берия был на тот момент для нас настоящей халявой: не мудрствуя лукаво, можно было брать из центральной прессы уже готовые монологи активистов, клеймивших негодяя на таких же собраниях, и приписывать их нашим колхозникам. Половина, если не вся первая полоса, была уже готова. Половину второй занимало традиционное "Международное положение", которое поздно вечером диктовалось из Москвы на средних радиоволнах для провинциальных газет. Записав материал, иногда ещё даже успевал и на танцевальный подиум в центральном парке села.

Газета без местных фотографий никому не интересна, поэтому Иван регулярно выезжал со стареньким ФЭДом в колхозы, отпечатанные снимки отправлял в Оренбург, и недели через две они возвращались назад в виде готового газетного клише, разбавляя на полосах фотоснимки принудительного ассортимента. Вот и меня он потом увековечил со школьной стенгазетой, в память о совместной работе.

С Берией мы всё-таки переборщили: позвонило разгневанное райкомовское начальство, получившее нагоняй из области за политическую близорукость. Оказывается, поношение Берии прекратилось повсюду ещё недели две назад, а мы всё продолжали. Беднягу Шитова ждал партийный выговор, но обошлось.

О Берии же долго ещё вспоминали с ним потом, слушая тут же возникшую частушку:

"Берия, Берия

вышел из доверия,

а товарищ Маленков

надавал ему пинков".

Через полгода появилось и добавление:

"Двадцать пятого числа

расстреляли, как осла".

До сих пор не могу понять, когда и почему именно осла подвергли такой же экзекуции.

Ещё одним нашим постоянным кошмаром была боязнь ошибиться в написании фамилий и должностей вождей. От редактора к редактору передавались из глубины времён правило фамилии Ленина и Сталина не переносить, и две кошмарные ошибки: пропуск буквы "л" в слове "главнокомандующий" и замена буквы в слове "Ворашилова", да ещё и с переносом последних трёх слогов.

Как раз на Ворошилове-то я, как ни бдел, и проштрафился, проглядев в тираже "Вовошилова", к счастью, хоть без переноса. Теперь уже Ваня подтрунивал надо мной, ожидающим возмездия. Но времена уже были не сталинские, обошлось и на этот раз.

А на переносе я и не мог проколоться. Это был наш, с моим другом Николаем Кожевниковым, конёк - шло негласное соревнование, кто больше сделает в школьных изложениях и сочинениях переносов последнего слога в словах "употреблять" и "оскорблять", причём в зачёт шли лишь слова с ошибкой - "д" на месте "т". Это спор я проиграл, ну не мог, как он, вставлять в контекст эти два слова, где надо и не надо.

Быстро освоившись в редакционном кабинете, я совсем оборзел, попросив наборщицу изготовить мне свой личный редакционный блокнот, на каждом листе которого вверху была фирменная шапка: "Стахановец полей" - Орган РК КПСС и исполкома районных депутатов... с моими должностью, Ф.И.О. и телефоном. Жалею теперь, что блокнот не сохранился.

Заматерел и заборзел, глядя на меня, и затюканный раньше редактор Шитов. Все многотиражки области должны были рассылать обязательные экземпляры во все такие же редакции области, чем и занималась наша секретарша. И вот, когда в редакционной запарке выдалось свободное время, я как-то взял газету соседнего Первомайского района и ужаснулся количеству допущенных там ошибок. Когда поправил их все, красного цвета на газете стало почти столько же, как и чёрного. Ваня загорелся: "Давай им отошлём!". Сказано - сделано. Шитов, опережая секретаршу, в нетерпении сам уже разбирал почту - никакой ответной реакции. На том и успокоились.

Осенью Ваня остался один, а я опять вернулся в школу, в десятый класс. Через месяц или два повстречались с ним на улице. "Ты знаешь, - говорит мне, - они в ответ прислали нашу газету, такую же разрисованную красным". - "И что, много ошибок?" - "Да ещё больше, чем у них", - ответил он удручённо.

РЕДКИЕ ФАМИЛИИ

Сама жизнь подталкивала к быстрому образованию. Тётя Даша в колхозе работала кашеваркой, и каждый день расписывалась у кладовщика за полученный кусок мяса, за точно взвешенные хлеб, овощи и крупу для полевой кухни. Социализм есть учёт. На следующий день этот же кладовщик требовал точный отчёт, сколько граммов каждого продукта съел каждый член полеводческой бригады. Тётя сама делить не умела. Подозреваю, и сам кладовщик - тоже, но отчёт требовал. Старшие братья научились в школе только прибавлять и вычитать, да и то - не слишком длинные числа. Пришлось учиться мне.
Работа была интересная. Сначала тётя вспоминала всех едоков, работавших в этот день по фамилии, а я их записывал в столбик на листке. Потом она давала мне бумажку с точным весом полученных утром продуктов, я же делил каждый на число едоков, и полученные граммы проставлял против каждой фамилии. Приписать всё на одном списке почему-то было нельзя, каждый продукт требовал своей отчётности. Излишне говорить, что долго корпеть над этими ведомостями приходилось уже поздним вечером при свете керосиновой лампы.
С тех пор эти все фамилии прочно врезались в память, особенно приятно произносить те, что после ни разу уже больше не встречал: Бухтояров, Таратынов, Чемодуров, Ломоцков, Брюзгин, Бордадын...
Много было в Гаршино небанальных фамилий. Даже моя первая любовь на соседней парте - и та звалась нетривиально: Уйманова Лида.