СОЦИАЛИЗМ ЕСТЬ УЧЁТ

Ещё одна словесная формула вождя пролетариата и памятные штрихи её реализации в сельской действительности.

Учитывалось буквально всё, и не только на колхозных подворьях, но и во дворах колхозников и служащих: каждая курица на насесте, каждая яблоня или куст крыжовника в саду, и всё облагалось непременным налогом. Зная, что денег у народа нет, собиралось всё натурой.

Молоко летом довезти до города свежим никак не представлялось возможным, поэтому в райцентре был построен Маслопром, куда и я два раза в день, утром и вечером, таскал по ведру только что надоенного от коровы молока. Если лактометр показывл жирность молока ниже требуемой, количество зачтённых литров в журнале регистрации тут же уменьшалось. Потом моё молоко пропускали через сепаратор, и домой возвращался уже с т.н. обратом, обезжиренным молоком, которым и питалась семья.

Большую часть куриных яиц тоже забирало государство. Даже когда забивали к зиме выращенного поросёнка, шкуру его тоже обязаны были сдать заготовителям, не имея возможности опалить тушку и засолить на зиму нормальный шпиг.

А уж всё колхозное достояние, тем более, постоянно находилось под неусыпным контролем череды проверяющих. Едва успевали распахать и засеять яровой или озимый клин, как тут же появлялись "уполномоченные" из района с треугольной саженью и обмеряли всё вдоль и поперёк.

Недели за две до начала сбора урожая наступала и наша пора. Прогноз и тестирование предполагаемого урожая - довольно трудоёмкое дело, на которое даже многочисленных проверяющих из района не хватало, на должности "метровальщиков" приходилось набирать школьников, дожидавшихся уже этой возможности подработать на каникулах. Другой и единственный шанс найти рубли и копейки на свои мальчишечьи нужды - сдавать шкурки выливаемых из нор на полях сусликов нельзя было даже и рядом ставить для сравнения с этой престижной работой.

Районный уполномоченный отвозил счастливчика на место "метрования" и показывал конкретные места трудовой деятельности, а потом выдавал раскладной квадратный метр, мешочки для зерна, и назначал дату очередной встречи с уже подготовленным для него отчётом. Методика учёта была проста. На каждом поле с дозревающими колосьями надо быдо "квадратно гнездовым методом", по четырём углам и посредине поля, уложить рамку квадратного метра, собрать все попавшие в этот квадрат колосья, растереть их в руках и, усилием лёгких отделив зерна от плевел, сложить их потом в отдельный мешочек с кодом места сбора, не обронив при этом ни одного зерна.

Этот квадратно-гнездовой метод - один из знаков тогдашнего времени. Точно так же, следуя этой методике, закапывали мы всей школой по пять желудей за один приём, претворяя в жизнь "Сталинский план преобразования природы", когда нас вывозили в степь для посадки защитных лесополос.

Возвращаясь к мешочкам с зерном, скажу лишь, что сдать по акту таких вещдоков надо было очень много, а каждый - это часы и километры в июльскую жару и вдали от воды.

В районной конторе затем зерно взвешивалось, результат умножался на квадратные метры площади, и, в соответствии с этим, точно подсчитанным, размером урожая, назначался потом план колхозных хлебозаготовок, лишая колхоз даже минимальной возможности что-то заначить для собственных нужд и раздачи крестьянам на трудодни. Ведь до самой глубокой осени колхозники за свой труд ничего не получали, кроме "палочки" - одного трудодня в ведомости. Окончательный расчёт, как правило, зерном и овощами, проводился лишь по завершении всех уборочных работ, в соответствии с количеством заработанных "палочек". Конечно же, это были крохи, и жили все лишь за счёт приусадебных участков и живности во дворе.

Рвение на работе поэтому было соответствующим, работали из-под палки, но на безденежном селе нельзя было применить тогдашний закон "3 по 25", державший в дисциплинарной узде горожан, по которому за опоздание на работу приговаривали в суде к трёхмесячному вычету из зарплаты 25%, а при повторном опоздании - уже к реальным лагерным срокам. Зато здесь вовсю правил "закон о колосках", по которому за любое хищение колхозной и социалистической собственности, включая даже и собирание колосков, оставшихся на уже убранном и уходящим под снег колхозном поле, давали всем без разбора стандартные 25 лет лагерей.

Самым главным событием года, конечно же, было то самое общее колхозное собрание, на котором подводились итоги трудовой деятельности и делилось заработанное. Лучше всего иллюстрирует это событие анекдот той поры.

Идёт то самое собрание.

"Как распорядимся заработанными средствами?", - спрашивает председатель.

"Разделить на трудодни!", - гремит мощный хор сзади.

Слово берёт заведущая МТФ: "У меня коров кормить нечем, съели уже всю солому с крыши. А зима на носу - все помёрзнут. Нужны средства, чтоб утеплить коровник".

"Это когда ещё зима-то, - возражает зоотехник колхоза, - а у меня уже сейчас свиньи под дождём, барахтаются в навозной жиже и тонут".

Тут слышится сзади голос местного деда Щукаря: "А давайте лучше купим на все средства фанеру и построим большой ераплан".

"Какой ераплан? Зачем ераплан?", - всполошился председатель.

"А чтобы сесть в него всем кагалом и улететь отсюда к ***не Фене".

ДИРЕКТОР ОЖОГИН

Районная средняя школа в Андреевке относилась к числу образцовых в области. Почти все её выпускники, пожелавшие продолжить образование, без проблем преодолевали конкурсные вступительные экзамены в ВУЗы, включая и московские. И всё это - результат неиссякаемой энергии её бессменного директора Михаила Николаевича Ожогина, не упускавшего из вида и контроля ни одной мелочи учебного процесса.

Сама фамилия его звучала грозно для всех учеников, собравшихся вместе из окрестных сёл, и самое отпетое послевоенное подростковое хулиганьё откровенно его побаивалось, стараясь лишний раз не попадаться на глаза. Даже просто улыбающимся его редко кто мог увидеть. На моей памяти это случилось лишь однажды, когда в нашем классном журнале он увидел новую фамилию - Филон.

"Филонами обычно называют лентяев и прогульщиков, - сказал он смущённому новичку, - посмотрим, как далеко ты продвинешься от нарицательного имени к собственному". Надо сказать, что бедолага с одиозной фамилией, приезжавший с дальней заимки, и правда, стал появляться всё реже и реже, пока совсем не пропал, а доклады дежурных на уроках немецкого о тех, кто "бляйбен ам хаузе", не приобрели устойчивый рефрен: "...унд Филон".

За строгой и грозной внешностью директора, как теперь уже понимаю, скрывалась утончённая духовная конституция. Когда он рассказывал нам на уроке о гражданской казни Чернышевского: "Его поставили на колени и, когда над головой ломали шпагу, моросил мелкий дождь, и было непонятно, слёзы или струйки дождя скатываются по его щекам", - тут его голос предательски задрожал и глаза заблестели натуральными, вдруг навернувшимися слезами.

Именно ему и обязан любовью к литературе, поэзии, грамотному изложению мысли, к творчеству в широком смысле. Да и не я один - он каждого теребил, понуждая испытать свои силы на этой стезе. Даже затеял регулярную большую стенгазету со стихами, рассказиками и рисунками учеников, начиная с 5 класса. Помню ещё, как удивлялся тогда, зачем он поместил там стишок Щанкина, которого даже заподозрить в стихосложении было невозможно, всего из четырёх строк:

"На варежку мягко

ложится снежок.

Ему - хорошо,

и мне хорошо".

Теперь же понимаю: в этом что-то есть.

Именно по настоянию Михаила Николаевича, пробившего назначение в райкоме партии, после 9 класса я был направлен на всё лето в редакцию районной многотиражки на должность секретаря редакции, с зачислением в штат и настоящей зарплатой, фактически же выполняя работу редактора газеты, которым в то время служил там добрейший Иван Шитов. Карты в районной номенклатуре постоянно тасовались, ему пришлось поработать перед тем и в Райпотребсоюзе, и в Заготскоте. Но об этом - в другой раз.

Лицом к лицу - лица не увидать, большое видится на расстояньи - поэт прав. Только с высоты возраста видится теперь та огромная хозяйственная деятельность директора, благодаря которой и держалась школа на должном уровне. Там, где нет других дров, кроме кизяка, а снежные бураны заносили дома под крыши, и в школе, и в домах проживания приезжих учителей всегда было тепло, а дорожки - расчищены. Классные комнаты и большой спортзал соответствовали самым высоким стандартам. Рядом со школой было заложено нормальное футбольное поле с настоящими воротами, где с удовольствием играли и практиканты-студенты Московского института геодезии и картографии, дети испанцев-эмигрантов. У одного из них, настоящего мастера футбола по имени Мануэль Гарсия, мы, доморощенные таланты, нахватались много нового и полезного.

Но самым любимым детищем директора был разбитый им вокруг школы парк, называвшийся почему-то садом, где были и несколько моих деревьев. Он постоянно поливался, подсевался, обновлялся, взрослея и мужая в своём росте вместе с нами. Ко времени выпуска из школы деревья стали уже столь большими, что в их спасительной тени мы с другом Кожевниковым, прощаясь с альма матер и её директором и завучем П.Н.Филипповым, сидевшими напротив, могли уже, как взрослые - на равных,под водочку и папиросы, вести неторопливую беседу "за жизнь".

Года через два после этого М.Н.Ожогина перевели в другой район. Приезжая снова и снова в родные края, с горечью наблюдал за школой, приходящей во всё больший упадок, покуда совсем не развалилась. Давно уже нет футбольного поля, а от сада остались лишь единичные чахлые деревья.

Слава Богу, память о любимом педагоге - гораздо более живуча и не подвластна ударам жестокого времени.

НОВЫЕ ВРЕМЕНА

Закончилась война, наступало новое время. Ощущение предстоящих перемен было неотвратимо, довлея над всеми остальными.
Когда уже свыкся с мыслью, что отца больше нет, и осталась только мать, любовь к ней и боязнь её тоже потерять приняли какую-то исступлённую, патологическую форму.
В то время мама работала в колхозе учётчицей, по долгу службы ей надо было часто ездить в город и райцентр. Поездки были только на полуторках, в кузове, а дороги за войну пришли в такое состояние, что грузовики на них то и дело переворачивались, приумножая число аварий со смертельным исходом. Каждый раз поэтому, проводив её в дальний рейс, переживал до такой степени, что поднималась температура. Придумывал даже какие-то ритуалы, уверяя себя, что только при непременном исполнении их всё будет хорошо, - а это уже признак психического нездоровья.
Тем временем в село начали возвращаться фронтовики. К кому-то из товарищей вернулись отцы. Другие же, оставшись сиротами, мечтали об отцах гипотетических. Один за другим потянулись к молодым вдовушкам села и холостые демобилизованные женихи. Вот уже и наша учительница Ольга Сергеевна, вдова дяди Пети, покинула и школу, и нашу семью, переехав с новым мужем в Бузулук. А потом пришёл и наш черёд. К маме, заручившись поддержкой общих знакомых, не раз и не два приезжает свататься красавец-моряк Василий Иванович Ванюков. В конце концов сосватал. Так зимой 1946 года я покинул родовое гнездо и оказался в Андреевке, нашем районном центре. Третью четверть 2 класса заканчивал уже там.
Атмосфера и привычный быт дедушкиного дома ещё долго манили к себе - как только наступали каникулы, сразу стремился туда. На этой последней гаршинской фотографии лета 1946 года я сзади с тётей Дашей, справа - тётя Ирина с детьми Олей, Толей и Валей. Слева - кузины Надя и Нина.
Жизнь в райцентре абсолютно отличалась от патриархального уклада родного села. Здесь была масса разных учреждений, повсюду гремело радио, были библиотека и кино. Мы, мальчишки, с утра до вечера, совершенно не зная усталости, играли на школьном стадионе и других площадках в футбол. Школа-десятилетка была одной из лучших в области. Выпускники её не имели проблем с поступлением даже в московские ВУЗы, и писали там, конечно, на настоящих тетрадях. Новая жизнь очень скоро захватила целиком.
Но это, как принято говорить в таких случаях, - уже другая история.

ПУТЕВОЙ ДВОРЕЦ

Гаршинская сельская школа изначально строилась как царский путевой дворец.
В конце июля 1891 года наследник престола Николай Александрович, будущий император Николай II, возвращался после длительного путешествия на Дальний Восток, омрачённого покушением на него в Японии. По заранее составленному маршруту одна из остановок с ночёвкой "царского поезда" должна была иметь место в селе Гаршино. Для этой цели был заранее построен красивый бревенчатый путевой дворец.
Бабушка Матрёна, тогда ей было 9 лет, рассказывала, что была в числе девочек, которых загодя поставили в русских праздничных нарядах вдоль ковровой дорожки, по которой проходил наследник со свитой. В одном месте дорожка образовала складку. Увидев её, Николай остановился и тихо охнул. Один из сопровождающих бросился вперёд, прикрыть ли собой мнимую бомбу или разгладить складку - осталось только гадать.
Спустя ровно полвека в этом здании была уже школа. Ни беседки, ни примыкающих некогда к зданию веранды и крытой галереи уже не быпо и в помине, но само здание было добротное, служившее верой и правдой не только летом, но и зимой.
P.S. Справка из интернета для любознательных:

Подробное описание первого посещения цесаревичем Южного Урала оставил князь Э. Э. Ухтомский в своей книге: "Путешествие государя императора Николая II на Дальний Восток и по Сибири" (СПб.; Лейпциг, [1897]). Путешествие наследника престола, великого князя Николая Александровича началось в октябре 1890 г. Он посетил Австро-Венгрию, Грецию, Египет, Индию, Китай, Японию. Далее его путь лежал через просторы Российской империи. В июле 1891 г. путь "царского поезда" пролегал по Оренбургской губернии. В первоначальном варианте "Маршрута путешествия его императорского высочества наследника цесаревича и великого князя Николая Александровича по Оренбургской губернии" планировалось, что государь прибудет в пределы губернии 26 июля, но в результате известных событий в Японии (так называемого "инцидента в Отсу", когда фанатик-полицейский ранил цесаревича саблей) долгожданный путешественник прибыл в Оренбургский край 20 июля. Для встречи на Южном Урале его высочества из казны было ассигновано 27 тыс. руб. На эту сумму Оренбургское казачье войско сформировало три льготных полка, три батареи, три сотни казачат-малолеток, а также конвойные команды, почетные караулы и команды ординарцев из Георгиевских кавалеров. Для казачат была сшита специальная форма: белые полотняные рубахи, красные кумачовые шаровары, голубые кушаки и фуражки без козырька. Их вооружили шашками малого размера, изготовленными на Златоустовском заводе.

ШКОЛЬНАЯ ЁЛКА

Года за три до войны товарищ Сталин решил вернуть детворе рождественскую ёлку, ликвидированную революцией и товарищем Крупской, как чуждый рабочему классу буржуазный элемент, только именовать её теперь надлежало новогодней.
И вот, несмотря на тяготы войны, а может быть, и именно поэтому, крохотный педколлектив школы решил порадовать детвору в канун нового 1942 года этой самой новогодней ёлкой.
Настоящую ёлку нельзя было обнаружить на земле и за сотни километров вокруг, поэтому роль её должна была исполнять срубленная завхозом у реки Грязнухи ветла. Её, с совершенно голыми веточками, обильно покрыли ватным снегом и ёлочными игрушками, сохранившимися с мирного времени. Пока дети водили хороводы, я, видевший настоящую ёлку, пробовал даже юморить: "В лесу родилась ветёлочка, в лесу она росла..." Но дети, никогда не видевшие ничего, кроме тряпичных кукол, как завороженные глядели на эти блестящие игрушки, которые так хотелось потрогать руками, и приближались к ним плотным кольцом всё ближе и ближе... В какой-то момент этот коллективный импульс превысил критическую массу, и вся ребячья толпа с дружным криком бросилась навстречу манящему чуду. Ветлу повалили на пол, стеклянные шары были побиты и растоптаны, самым ловким достались лишь картонные рыбки и звёзды.
Праздник кончился.

НАЧАЛО

Директор сельской школы-десятилетки М.Н.Ожогин, словесник Божьей милостью, настойчиво понуждал всех учащихся испытать свои силы в творчестве, прозе и стихах. Отбирал лучшее и публиковал в специальной стенгазете. Подбил и меня на басню, которую потом отнёс в районную многотиражку "Стахановец полей", со своим комментарием.

Позже, благодаря его же рекомендации и поручительству, все летние каникулы после 9 и 10 классов работал в должности ответственного секретаря редакции, а по сути - редактором этого "органа РК КПСС".