ПРОКЛЯТЫЕ ВОПРОСЫ

Сегодня - 1 мая, традиционный день манифестаций, когда люди хотят быть услышанными и довести до сведения властных структур свои требования и надежды. Давно уже не протестую, не требую, ни на какую нечаянную радость не надеюсь. Опыт, приходящий с годами, научил принимать всё, происходящее с окружающим миром и мною лично, как должное, единственно возможное.
Но это совсем не значит, что нет вопросов к людям, ответственным за происходящее. Вопросы остаются. Проклятые вопросы.
Моим нулевым километром, начальной мировоззренческой точкой отсчёта, как и у большинства тех, чья пора взросления пришлась ещё на сталинские годы, был доклад Хрущёва на ХХ съезде, который нам зачитали в оглушающей тишине в самой большой аудитории Горного института. Не всем студентам удалось пережить это душевное потрясение после краха доселе незыблемых идеологических основ. Дело дошло до открытого диссидентства и протестных выступлений. На ряд активистов завели персональные дела, и, после того, как разбираться с виноватыми приехала сама Екатерина Фурцева, несколько "студентов-оппозиционеров" были исключены из института.
Я же не искал виновных на стороне, а безжалостно казнил самого себя. Какой же я хомо, да ещё и сапиенс (мыслящий), если не способен был все предыдущие годы различать белое и чёрное, добро и зло?
Это была хорошая прививка на будущее, и, чтобы не наступить вновь на те же грабли, раз и навсегда установил для себя три главные правила.
Первое: никогда и ничего не принимать на веру, а особенно - официальную пропаганду, формировать на всё собственное мнение, опираясь на независимые источники.
Второе: не давать использовать себя как статиста или декорацию в акциях, в которых заинтересован кто-то другой, а не ты сам. Когда срывают с работы на трассу проезда очередной иностранной делегации, лучше провести это время у пивной палатки, если это выборы без выбора - не голосовать.
Третье: вступать в правящую партию - паскудный поступок. Речь, конечно, не о партиях устоявшихся западных демократий, где они сегодня - правящие, а завтра уже нет, а о таких, которые первое, что делают после прихода к власти - уничтожают всех своих возможных конкурентов и принимают законы, делающие невозможным устранение их самих от этой вожделенной власти кем-то другим: вроде нацистов, коммунистов и прочих единороссов. А других-то, впрочем, правящих у нас в России сроду и не было.
Зато потом уже с должным пониманием, и даже с удовольствием смотрел тогдашние "Международные панорамы" и "Американские репортажи" непременного и бессменного "политического обозревателя" Валентина Зорина. Забавно было слушать его эскапады в сторону тогдашнего госсекретаря США Генри Киссинджера, когда сам Зорин даже внешне казался его братом-близнецом.
Ударные моменты этих репортажей забыть невозможно.
На телеэкране - "Форд" с прицепом-дачей на фоне живописного уголка природы, в тенёчке прицепа - породистая собака. И на фоне этой картинки - тирада Зорина: "Тысячи американцев, недовольных жизнью, как неприкаянные, вынуждены скитаться по стране, в поисках достойных мест. Даже у этого бедного пса в глазах - усталость и отчаяние: собачья жизнь!"
Или ещё: упитанный негр в супермаркете, такие магазины нам тогда и не снились, оплачивает в кассе хлеб и сосиски, держа их в руке, а из динамика - голос Зорина: "Не имея возможности позволить себе что-то другое, бедные негры вынуждены питаться чёрствым хлебом и вчерашними сосисками". Да, давненько Валентин не был дома, где мы, забегая после работы в булочную, иного хлеба, кроме чёрствого вовек и не видели, даже этот-то не всегда лежал до закрытия. А сосиски, что удавалось иногда урвать по случаю, лежали в морозилке холодильника уже недельной, а то и месячной давности.
Потом мне привелось познакомиться с женщиной, дружившей с Зориными семьями, так она рассказала: все годы пребывания в Америке Валентин провёл в постоянной тревоге и ожидании провала: как бы не вляпаться в какую историю или не сказать лишнего, за что могут вернуть в СССР.
Странное дело: сейчас иногда начинает казаться, что возвращается наше то самое достославное прошлое. Опять так много стало внушаемых, зомбируемых людей, которым постоянно нужен конкретный враг. Нужен? Пожалуйста: сейчас это Грузия и Украина.
Как можно так некритично верить всему, извергнутому из телеящика? Разве так уж невидимы двойные стандарты в отношении к Косову, Крыму, Абхазии, Чечне и Приднестровью?
Никак не улягутся страсти по Аляске. "Екатерина, ты была не права!" Ага, нашли виноватую, хотя продали-то аж сто лет спустя, уже при Александре II - Освободителе. А что бы мы с ней делали? Посмотрели бы что ли страдальцы хотя бы "Клуб кинопутешествий" - город Анкоридж и сам штат Аляска мало чем отличаются от других в США: те же высотные дома и автострады. А на другом берегу пролива - чукчи в деревянных домах на сваях и берега, захламлённые ржавеющими бочками.
Может, лучше, пока ещё не поздно, подумать об огромных территориях за Уралом? Сорок лет на еженедельных политинформациях мы хихикали над китайцами, как они ловят воробьёв и строят в деревнях доменные печи, не заметив, что Китай стал уже крупнейшей державой мира, а мы не мыслим теперь своей жизни без китайских товаров. Досмеёмся до того, что на этих огромных территориях будут жить совсем уже скоро граждане бурно развивающихся Японии и Китая, и произойдёт это тоже незаметно и без единого выстрела.
Почему огромные деньги за проданные природные ресурсы вкладывались не в освоение этих территорий, не на модернизацию всей нашей промышленности, чтобы сделать её конкурентноспособной, а в кубышку, где они и лежали все предыдущие годы мёртвым грузом, да ещё даже и не у нас в стране, а в зарубежных банках, делая те ещё богаче?
Почему всё народное достояние попало в руки не тех, кто действительно разбирается в производстве, а ловкачей, приближённых к власти? Почему эти новые русские олигархи тратили нежданно свалившиеся на них богатство и баснословные доходы и прибыли не на развитие производства и современную инфраструктуру для своих рабочих, а на непрофильные активы: крупные земельные участки прозапас, футбольные клубы, яхты и особняки на островах в субтропиках? Да ещё и умудрились при этом под залог этого самого народного достояния нахватать долгов в зарубежных банках, по сумме вдвое превышающих государственные в самые трудные 90ые годы?
Почему половину накопленных средств резервного и стабилизационного фондов уже израсходовали на спасение этих самых банкиров и олигархов, чей жизненный уровень ничуть не изменился, а не тех, кто в этом действительно нуждается: безработных и социально незащищённых?
Почему в эти кризисные времена места в руководстве занимают не талантливые профессионалы и кризисные управляющие, а случайные люди, объединённые одной общей чертой - прежней совместной работой, личным знакомством и жизнью в одном и том же городе на болотах?
Почему при таком количестве просчётов и провалов в работе ни один из бездарей не снят с работы и не наказан?
Почему милиция, призванная стоять на страже справедливости, сама превратилась в бандитов, крышующих всё и вся?
Вопросы, вопросы...
Проклятые вопросы.

БОЛЬШИЕ ПЕРЕМЕНЫ

1954ый, год окончания средней школы и поступления в Горный институт, был переломным во всех сферах жизни страны. Каждый месяц приносил что-то новое, одновременно и упраздняя многие, казавшиеся ранее незыблемыми, установления вождя и учителя всех людей и народов. К тому же ещё и реформаторский зуд пришедшего ему на смену Никиты Сергеевича превышал все мыслимые пределы.

Именно в этом году были отменены форменные мундиры студентов-горняков, в которые товарищ Сталин обрядил учащихся, вслед за дипломатами, почтовиками, финансистами и прочими специалистами. Форменная тужурка, впрочем не лишена была определённого шарма, поэтому каждый первокурсник не преминул воспользоваться доступной пока ещё возможностью "сфотографироваться на память".

Удалось зацепиться и за шанс получить настоящую и полновесную золотую медаль по окончании средней школы. Выпускникам 1954 года вручали уже позолоченный латунный эрзац, и лишь кое-где награждали ею ещё из старых золотых запасов. Поэтому получать и расписываться за неё был вызван в настоящий Государственный банк, а не в тот, который раньше был известен под названием сберкассы.

РЯДОМ С ИНОСТРАНЦАМИ

Одним из самых ярких впечатлений начала обучения в Горном институте было знакомство с иностранцами, и не просто знакомство, но и непринуждённое общение в студенческих аудиториях, и соседство в комнатах общежития. Чтобы понять причину этого лёгкого шока, стоит только вспомнить, когда это происходило. Только что умер Сталин, иностранцев представляли по двум, плохо стыкующимся, шаблонам: небожителями из "трофейных" и карикатурными персонажами из наших кинофильмов. А тут вот они рядом, да ещё и способные изъясняться на нашем великом и могучем. Приоткрытый железный занавес и фестиваль молодёжи - всё это было ещё где-то на подходе.

Самым многочисленным землячеством было, естественно, китайское. На нашей специальности, что было совсем не характерно, училась лишь одна китаянка Чень Шу-эр, которую тут же окрестили Шурой (вверху - на первомайской демонстрации). Как у всех китайских студентов, стремление к образованию, познанию нового, быть в учёбе впереди планеты всей принимало у неё какие-то гипертрофированные формы. Горе тому, кто оказывался рядом с ней на лекции - надо было постоянно отвлекаться на её вопросы, как будет то или другое по-русски, сама же при этом ни на миг не теряла нить рассуждений профессоров и доцентов. Некоторых же, наоборот, такое соседство радовало, давая возможность поделиться своими недюжинными запасами ненормативной лексики, которую втюривали с невинным и серьёзным видом. Но уже месяц спустя познания Шуры в этой деликатной сфере стали перекрывать самые изощрённые фантазии, делая самих шутников объектами насмешек.

Всё время совместного проживания в общежитии китайская община не переставала удивлять соседей-аборигенов. Так называемая "ленинская комната", где не было даже телевизора, тогда ещё - редкого чуда техники, а одни лишь столы да скамьи вдоль завешенных лозунгами и транспарантами стен, а потому пригодная лишь для уединения влюблённых парочек, стала совсем недоступной. Как не сунешься туда - всегда один и тот же сюжет: всё китайское землячество в полном составе прорабатывает очередного бедолагу, получившего четвёрку. Постоянно приходилось видеть этих несчастных, умолявших преподавателей разрешить им пересдачу.

После какого-то очередного вечернего проникновения посторонних лиц в общежитие, комендантом был издан строгий приказ о постоянном ночном дежурстве на этажах проживающих там студентов - составили списки, раскидали нас всех по дням и часам. Русских хватило лишь на три дня: как только перестали ходить проверяющие, исчезли и сами дежурные. Только когда выпадало дежурить китайцам, вплоть до самых каникул, совершая ночные визиты в туалет в конце коридора, можно было видеть на стуле согбенную фигуру китайца в непременных очках, склонившегося при тусклом коридорном свете над своими конспектами.

Был у нас и один монгол - Чейдок, с луноподобным, постоянно лоснящимся от жира, лицом, поражавший своих соседей в комнате общежития огромным количеством поедаемых мясных продуктов да удивительной способностью спать большую часть суток. Учился он на одни тройки, однако стипендию получал на порядок больше нашей.

Были ещё два венгра Дьёрдь (аналог русского Георгия) и Лайош, сразу ставший Лёшкой - нормальные весёлые ребята. Когда в ноябре 1956го, на их родине начался так называемый путч, оба тут же, собрав манатки, отправились домой, прямо сказав, что едут помогать восставшим, чем немало шокировали тогда всех нас. Дьёрдь так и не захотел возвращаться в Москву. Лайош (он в тёмном на нижнем снимке) вернулся после зимних каникул, благополучно доучившись до диплома.

"ЛЕНИНГРАДСКАЯ СИМФОНИЯ"

Сегодняшним студентам трудно будет представить, как можно прожить и проучиться пять лет на одну стипендию. Для тех, кому ещё памятны масштабы советских цен, все цифры пятидесятых годов здесь и далее уменьшаю в 10 раз, как это и произошло после хрущёвской деноминации рубля 1961 года.

Так вот, стипендия в Горном институте в то время составляла от 28 на первом до 38 на пятом курсе. Да ещё ежегодно, в мае масяце, студентов, как и всех, получающих зарплату, добровольно-принудительно подписывали на Госзаём развития народного хозяйства в размере месячной стипендии или оклада, вычитая потом ежемесячно по 10%.

Конечно, все студенты сразу отоваривались на весь месяц абонементами на обеды в студенческой столовой при институте. Это был нормальный полноценный обед из трёх блюд, и стоил, смешно вспоминать, лишь 40 копеек. Хлеб, кто помнит, стоял тогда уже нарезанным на всех столах предприятий питания, будучи бесплатным, и, даже вконец обнищав, с голоду помереть было невозможно. Транспортные тарифы тоже ещё не все забыли: метро и автобус - 5, троллейбус - 4, трамвай - 3 копейки.

Но не хлебом единым жив человек, тем более - студент, душа требовала ещё и зрелищ, и других увеселительных мероприятий. Требовались дополнительные ресурсы. Первое, что приходило на ум - разгрузка вагонов на товарных базах и грузовых дворах вокзалов. Но, не прошло и года, как этот способ быстрого обогащения перестал быть популярным: дело в том, что после ударной ночной работы, по воле большинства в бригаде, следовали затем такая же ударная пьянка и такой же ударный сон, в жертву которым приходилось приносить один, а то и два дня учебного процесса, а в сухом остатке после оставались лишь копейки.

Быстро пообтесавшись в Москве, скоро открыли более изысканные источники заработка, как, например, съёмки в массовках кино, благо - не только стадион в Лужниках, но и киностудия "Мосфильм" располагалась неподалёку от Студенческой улицы. Надо было просто явиться с утра к проходной "Мосфильма", откуда выходили помощники режиссёра или администраторы групп, набирая из собравшихся "артистов" необходимой фактуры для своих массовых сцен. Потом вели в костюмерную, где обряжали, гримировали и вели на съёмочную площадку. Собственно вся работа там и заключалась лишь в многочасовом сидении и ожидании долгожданной команды "Мотор!", после которой надо было минуты три что-то изображать. Всё остальное время можно было посвятить чтению конспектов, учебников и художественной литературы, да ещё и получив перед уходом 3 рубля, а если приглянёшься для съёмки крупным планом - то и 9.

Так и я однажды попал на крупный план кинокартины "Ленинградская симфония", снятую в 1957 году режиссёром Захаром Аграненко, где, минут за пять до конца фильма появляюсь в ложе филармонии рядом с главными персонажами фильма в форме морячка и с густо загримированными лицом и руками. За пять или шесть дублей, когда актёр Марк Перцовский в очередной раз начинал энергично взмахивать дирижёрской палочкой, а колонки взрывались оглушительной музыкой седьмой симфонии Шостаковича, его немецкая тема "тай-тай-тарайта!" врезалась в память на всю жизнь.

Всё снималось максимально приближённо к реальности, даже дирижёр и оркестранты выглядели блокадными доходягами. В руках у нас были программки, напечатанные специально к съёмкам и повторяющие реальные, той поры, даже коричневатой обёрточной бумажной фактурой. Рад, что удалось сохранить этот раритет, ценный, прежде всего, тем, что здесь приводится полный список всех реальных музыкантов оркестра, лишь немногим из которых удалось пережить голод и холод блокадной поры.

ШАХТЁРСКОЕ ПРОШЛОЕ

Город Прокопьевск, Кемеровской области. Июнь 1957 года.

"ЧЁРНАЯ КОШКА"

Мифическая банда "Чёрная кошка", двери которой открывали сами сердобольные хозяева, отозвавшись на искусно имитируемое кошачье мяуканье, была известна в народе задолго до сериала "Место встречи изменить нельзя". Одно знаю точно - это не чисто московское явление: либо она имела многочисленные клоны в союзных городах и весях после "холодного лета 1953его", либо же не было её и совсем, а имеем дело лишь с красивой легендой, каких немало бытовало после войны.

В моей памяти это название привязано к городу Караганда, где на двадцатой шахте проходил свою последнюю практику летом 1958 года, задолго до появления знаменитого фильма.

Этот город от других шахтёрских отличало, прежде всего, большое количество сосланных ещё в 1942 году и проживавших там под неусыпным надзором органов граждан Чечено-Ингушетии и Республики немцев Поволжья. На шахте ни одного чеченца или ингуша увидеть не удалось, зато немцев было полным-полно. Даже мой непосредственный начальник - главный энергетик участка носил фамилию Шулер (на немецком der Schuler - ученик), писал которую, правда, с двумя "л", дабы не сойти за картёжного мошенника.

Волею судеб в это время проживал в Караганде и мой еднственный из четырёх дядей, вернувшийся живым с войны - оттрубивший пять лет на блокадном Ленинградском фронте, мамин брат Алексей. Перехал он со всей семьёй туда, к обосновавшемуся в городе ещё с началом коллективизации шурину, из родного гаршинского колхоза, где жить после демобилизации стало совсем невмоготу: невозможность вернуть к жизни пришедшие в негодность в годы войны трактора руководство склонно было списывать на вредительство и саботаж, регулярно направляя к нему для прояснения ситуации районного особиста, угрожавшего фронтовику своим пистолетом.

Но речь-то, собственно, не о нём, а о его сыне Николае, одном из трёх моих кузенов, учивших меня, шестилетку, курить и пасти гусей. Его и в детстве дразнили цыганёнком, а к моменту нашей встречи он стал уже совсем похож на цыгана и внешне (к сожалению, нет фотографии получше нижней, где мы с ним и его собакой), и образом жизни. Ни осёдлая домашняя жизнь, где пребывала в постоянном ожидании дородная супруга, ни работа на тех же шахтах его совершенно не привлекали - он устроился шофёром на автобус местной филармонии, развозя концертные бригады на гастроли в поселковые клубы области.

Застать его дома можно было только в воскресенье, одно из которых и стало местом нашего совместного выхода в свет. После экскурсий по питейным заведениям следующим пунктом программы значился кинотеатр, возле псевдоклассических колонн которого мы и стояли, покуривая перед началом сеанса. Неожиданно нашу идиллию нарушил громкий женский крик: "А-а-а! Чёрная кошка? Вот тебе чёрная кошка!" Оглянувшись, увидел симпатичную девушку, красивое лицо которой не особо искажал даже и гнев, написанный на нём. Руки этой красавицы успел заметить уже после того, как находившиеся в них полные пригоршни грязи, почерпнутой из ближайшей лужи, образовавшейся после недавнего дождя, уже опустились на кремовую спину летнего плаща-"пыльника", по моде того времени, гордо облегавшего плечи моего братана. Увидев, что разгневанная фурия наклонилась за новыми порциями грязи, готовясь, видимо, ещё и к контрольному выстрелу в голову, Николай позорно пустился наутёк, я - следом за ним. Отдышавшись, приступил к вопросам, но брат только нервно курил, отделываясь одним словом: знакомая.

Потом я отлёживался в шахтёрской больнице (об этом - "Давать стране угля"), и лишь в последнее воскресенье перед моим отъездом в Москву брат раскололся. Оказывается, в своих гастрольных поездках он давно и безуспешно пытался ухаживать за этой артисткой, пока не нашёл её слабое место: зацикленность на воровской романтике, распустившейся буйным цветов в то время во всех городских дворах. Шепнув по секрету, что состоит в банде "Чёрная кошка", он сразу резко повысил свои акции, и девица пошла на контакт. Но этого ей было мало, она уже не мыслила жизни без своего участия в бандитских делах, настаивая на скорейшем приёме в воровское сообщество. Когда Николай, ничего лучше не придумав, чем аналогии с партией, заикнулся про рекомендации, его резко отшили: "Я думала, ты там - авторитет, а оказалось - шестёрка!" Пришлось фантазировать про временный отъезд главаря и отсутствие кворума.

Но, сколь верёвочка ни вейся, а правду - не утаить... В один прекрасный день, вернее - ночь, после очередного свидания, она, крадучись, проследила его путь, доведя до самого дома - саманной мазанки, куда он и нырнул на ночлег. На другой день, придя на то же место, она поговорила со словоохотливыми соседями рабочего посёлка, узнав много такого, что он даже и сам о себе не знал.

Есть такая категория женщин, из которых боевая энергия просто бьёт ключом. Если её не направить сразу в какое-то общественное или политическое русло, в простой жизни, быту она всё сметёт на пути, как разрушительный сель.

Однажды с такой особой пришлось повстречаться и мне, когда, возвращаясь в Москву, после отпуска на родине у родителей, коротал время у железнодорожных касс Бузулука. В то время билеты на поезд были непреходяще актуальной, большой проблемой. Контролёры были бдительней или проводники честнее - но тогда и в голову никому не могло прийти нахально лезть в вагон, дав взятку проводникам или бригадиру поезда. И вот, проведя чуть ли не весь день с такой же молодой активисткой (правда, с противоположного полюса - она работала в паспортном столе, и присылала потом фотки в милицейской форме), даже в кино удалось сходить на фильм с символичным названием "Под стук колёс", с Ией Арепиной в главной роли (см. одноимённое стихотворение выше), к вечеру меня, наконец, осчастливили билетом на Москву. Подружка же осталась ждать билет до Кинеля, где есть пересадка на её башкирское направление. Но, оказалось, это ещё не всё. Не успел мой поезд проехать и десяти минут, как она вновь нарисовалась в вагоне, продлив общение ещё на три часа до самого Кинеля. Год спустя вдруг получаю письмо: "Твой друг Анатолий, не зная точного адреса, написал тебе письмо до востребования на московскую почту..." А потом и от мамы получаю тоже: "Приходила жена твоего друга Анатолия, ему нужно с тобой связаться, я дала твой адрес". Какой друг, да ещё и Анатолий? Но это, конечно же, опять была она, хотя год назад я умышленно не сообщил ей ничего, кроме моего имени и названия села, где жили родители. Таким же манером, как снег на голову, она потом свалилась из самолёта и на меня в Москве, узнав о наступившем холостом периоде в моей жизни.

Товарищ Сталин говорил: "Женщина в колхозе - большая сила". Он, корифей всех наук, наверняка знал: не только.

ДАВАТЬ СТРАНЕ УГЛЯ

Каждому, конечно, доводилось видеть в кадрах кинохроники или ТВ шахтёров, поднявшихся на-гора после очередного рекорда. Ярко горят на касках лампы, ещё ярче улыбки на лицах, лишённых непроницаемо чёрного угольного грима, и всё здесь - неправда.
Может, сейчас уже всё поменялось к лучшему, я - лишь о шахтах полувековой давности. Эта самая электрическая лампа - "коногонка", тяжёлая и неудобная, да ещё и на плохо сгибающемся бронированом проводе, напоминающем шлейф смесителя в ванной, обычно носилась в руке и водружалась на каску лишь в случае крайней необходимости. Следует добавить, что питалась она от тяжёлого аккумулятора - близнеца автомобильного, только плоского по форме, болтавшегося на ремне на правой стороне ягодиц. Левую занимал "самоспасатель" - противогаз, заряд патрона которого был расчитан на 30 минут, за которые надо успеть выбраться из зоны выброса газа или пожара на "свежую струю". Аккумулятор должен быть всё время в вертикальном положении - в других серная кислота подтекала, обжигая кожу. Заряда хватало только на одну "упряжку" - смену, к концу её лампа уже светила вполнакала.
На шахтах мне пришлось побывать трижды. Первая практика на шахте им. Абакумова в посёлке Рутченково под Донецком, где ещё помнили начинавших здесь Никиту Хрущёва и Нину Кухарчук, была ознакомительной, работать не пришлось. Зато другие две, в Кузбассе и Караганде, дали почувствовать шахтёрскую долю вполне. Учитывая будущую специальность, нас, студентов-практикантов, оформляли "электрослесарями 2ой руки" и спрашивали, как с кадровых рабочих. Поскольку всё шахтное элекрооборудование заключено в специальные взрывозащищённые литые чугунные корпуса, почти всю смену приходилось перемещать с места на место эти бандуры весом от центнера до тонны и бухты кабеля ничуть не легче.
Удивляюсь себе тогдашнему: выйдя из шахты на-гора, сразу бежал в столовую, где съедал за один присест два первых и три вторых, разбавив всё это ещё и не одним стаканом киселя или компота. Все соседи по столу, кстати, ели не меньше, местные ещё, спускаясь в шахту, брали с собой и непременный "тормозок" - заготовленный дома свёрток с бутербродами. И куда только всё это помещалось? Кроме чувства голода, многих ещё мучила и невозможность покурить. Кое-кто умудрялся даже протащить мимо церберов на проходной кисет с табаком и потом жевал его в забое, то и дело сплёвывая.
Другой работы в посёлках не было, поэтому на шахте работали все. Вчерашние школьницы - газомерщицами, обходя все закоулки на участке со своим нехитрым прибором, специальной лампой, длина пламени горения фитиля в которой на градуированном стекле указывала процент содержания метана в воздухе. Они первыми должны были сообщить всем о грозящей опасности отравления и взрыва.
Женщины постарше работали в забое наравне с мужчинами. Только на время беременности администрация должна была предоставить им рабочие места на поверхности. Спускаясь в шахту, надо было сначала всю свою цивильную одежду свернуть в свёрток и сдать под номерок в гардеробном помещении. Потом - пройти нагишом в другое помещение, получив там свёрток со своей прокисшей от пота спецодеждой, облачиться в неё и проследовать в третье, для получения осветительного агрегата и "спасателя". И - вперёд и с песней, в ствол шахты и подъёмную клеть для спуска вниз. На выходе - всё в обратном порядке, с непременным душем после сдачи своей потной спецодежды. Время от времени её меняли на свежую, но это мало спасало. Смыть угольную пыль с лица и тела можно было лишь хозяйственным мылом под горячей струёй. Глаза при этом приходилось закрывать, поэтому при должном увеличении на этой фотографии можно рассмотреть несмываемый чёрный макияж, по которому можно безошибочно определить шахтёра.
Так вот, во всех этих раздевалках, душевых и гардеробных, где ежедневно проходили сотни белых и чёрных, во всём своём природном естестве, как раз и работали беременные, почти все - молодые женщины, приятельски здороваясь со своими знакомыми. Простота нравов очень напоминала мне "Жерминаль" Золя, который успел уже к тому времени прочитать. Местные девушки тоже мало напоминали московских. Едва знакомая газомерщица, например, не преминула рассказать мне на голубом глазу, как ей удалось избежать изнасилования двумя амбалами: "Когда меня раздели, я попросилась отойти пописать. От страха как раз прихватило живот, и я намазала себе все ноги и руки. Когда вернулась - они плюнули и ушли. Легко отделалась - только по морде схлопотала один раз".
На вторую практику нас направили в Прокопьевск, чтобы заодно и разгрузить Москву на время фестиваля молодёжи и студентов 1957 года. Там случилось памятное происшествие. Вместе с двумя местными элекрослесарями 1ой руки я поднимал очередную чугунную махину с помощью ручной лебёдки, подвязанной к перекладине бревёнчатой крепи горной выработки. В очередь: двое качали ручки лебёдки, третий - отдыхал на ящике неподалёку. Пришёл мой черёд отдыхать. И только я устроился на ящике, как непонятно зачем, ещё до истечения своей законной пятиминутки, поднялся и опять подошёл к своим сменщикам. Едва я успел это сделать, как над тем местом, где только что был, обрушился свод породы, её разлетевшимися кусками и воздушной волной всех троих сбило с ног. Но, слава Богу, все остались целы и невредимы.
Этот случай заставил призадуматься, вспомнить рассказ другого слесаря, которому оставалось года два до пенсии: "Я никогда не лез на рожон, избегал малейшего риска. И, видишь, пока цел. Только вот три пальца потерял да раз в больнице лежал со сломанными рёбрами". Смертью на шахте никого не удивишь. Сообщают лишь о массовых потерях. А 2-3 смертельных случая на шахте за год - это норма. Как раз в это время в Прокопьевске хоронили мастера участка. С горизонта на горизонт уголь в шахтах спускают в "печах" - таких колодцах глубиной в 30-40 метрах. Когда одну из печей "закозлило", забило углём, бригада безуспешно пыталась пробить проход длинными ломами. Прибежал закошмаренный планом мастер: "Что вы, мать-перемать, как балерины, здесь выёживаетесь? Вот как надо пробивать!" Едва он зашёл на середину пробки и стал суматошно долбить ломом, как и уголь, и он сам с грохотом провалились в преисподню. Ну, а потом - кумач и духовой оркестр.
На третьей своей практике 1958 года, в Караганде, попал в передрягу и сам. Представьте себе смонтированный в штреке ленточный конвейер, а справа прямо над ним - сваренный из стального листа бункер, в который из печи сверху с грохотом поступает уголь и направляется на ленте вправо в ждущие его на погрузке вагонетки. Слева от бункера, прямо над лентой транспортёра, на перекладине крепи подвешен взрывозащищённый светильник в чугунном корпусе, с толстым плафоном и защитной решёткой. Перегоревшую в нём лампу и послал меня заменить мастер участка. Я ещё спросил его, не включат ли в это время конвейер, на что он обнадёжил, что обязательно предупредит. Едва я, встав на ленточное полотно, развинтил все болты, снял плафон и вывернул сгоревшую лампу, как конвейер включился. Меня сбило с ног, моя "коногонка" от удара погасла, в полной темноте и страшном грохоте угольных глыб о стальные листы меня потащило под бункер. Угол между лентой и обращённой ко мне стороны бункера был не более 30 градусов, вот в этот клин меня и засосало. Расстояние между самим бункером и лентой было 20-30 см, вполне достаточно для прохода больших кусков угля, но совсем не достаточно для человека, да и это к лучшему, попади я под эту воронку - мгновенно был бы раздавлен падающими с большой высоты ядрами. Затягивало же меня движущейся лентой в это жерло всё глубже и глубже. Страшнее всего было то, что в местах стыков лента была соединена стальными манжетами на неслабых болтах, своими концами наружу, дабы не мешать проходу её над направляющими роликами. И вот эти болты начали рвать мой ватник и штанины, а потом уже и кожу. Всё это время, делая судорожные телодвижения, я пытался нащупать хоть какую-то опору, могущую меня спасти. Когда же боль стала нестерпимой, а сил и надежды уже почти совсем не осталось, неожиданно моя правая нога нашла стальную вертикальную опору бункера. Нечаянная радость придала силы, спасибо ещё и моим регулярным занятиям футболом, укрепившим ноги, неимоверным усилием удалось вытолкнуть себя из этих клещей и, помогая себе драными руками, перевалиться наземь через край ленты. Сразу отрубился и пришёл в себя лишь от крика газомерщицы, нашедшей меня в пыли, темноте и грохоте лежащим под конвейером в кровавых подтёках. Оставшиеся три недели практики провёл в больнице, в струпьях запёкшейся с угольной пылью крови, весь измазанный какой-то вонючей жёлтой мазью. Потом был разбор полётов. Виновным в производственной травме признали меня: грубо нарушил правило ТБ, запрещающее становиться на ленту транспортёров. Когда спросил мастера, зачем же тот включил конвейер без предупреждения, тот ответил, что предупреждал, мигая лампой. Той самой, которую я должен был заменить.
Расценил эти два случая, как знаки судьбы, и третьего дожидаться не стал, распределившись после института в научно-конструкторское бюро.

ПРОДОЛЖЕНИЕ

Годы учёбы в Горном пришлись как раз на время хрущёвской "оттепели. Стремление к творчеству и познанию неизвестных страниц истории и литературы было всеобщим, всепоглощающим. Появление самодеятельного литобъединения при институтской многотиражке было тогда вполне естественным. Ваш покорный слуга - третий слева.