МЫ СИДЕЛИ С ТОБОЮ НА БРЁВНАХ...

Побудительным стимулом для этого сообщения послужил пост моей коллеги, прекрасной б(л)огини Марины, запавшей на песню Алексея Фатьянова "Тишина за Рогожской заставою".
Прежде чем начать рассказ о самом поэте - небольшой экскурс в своё студенческое прошлое. Случилось так, что пришлось не один год жить в двадцатой комнате общежития на Студенческой улице в Москве с тремя Юриями сразу. Один из них, Гаврилов, поступил в Горный как раз из Вязников, города на Владимирщине, в котором родился этот поэт, тогда ещё живой и очень популярный. Юра с восторгом и много чего рассказывал о своём знаменитом земляке (городок-то небольшой, где все знали всё и про всех), жаль, что теперь уже мало что удаётся вспомнить. Мы и сами в ту пору увлекались поэтическими экзерсисами, добродушно подтрунивая друг над другом. Если Юра высмеивал мои "подкопы под немецких классиков" Шиллера и Гёте, переводами которых я тогда увлекался, то моей мишенью был его мнимый цикл стихов под названием "Мы сидели с тобою на брёвнах" (эта цитата из его стихов казалась мне тогда самой одиозной). Конечно, цикла, как такового, в натуре не было, но было много стихов, посвящённых загадочной Эльвире, остававшейся для нас таковой до тех пор, пока она не пожаловала, наконец, собственной персоной в Москву по настоятельной просьбе своего трубадура. Их взаимоотношения развивались не равномерно, а по некой синусоиде, а индикатором перемен были периодические исчезновения и появления её большой фотографии над его кроватью. На память о тех временах осталась даже большая ода "Юрию Гаврилову, человеку и поэту, по случаю однолетнего творческого юбилея". Нет смысла, конечно, цитировать её целиком, вполне достаточно небольшого отрывка:
"Коль долго писем нет, то мы,
конечно, не заплачем,
лишь фото снимем со стены
и в чемодан запрячем.
Придёт её письмо опять -
и фото вновь на месте,
и вновь начнём стихи писать
о верности и чести".
В отличие от нас, двух шустрых борзописцев, два другие Юрия, Фокин и Шустров, особо не напрягались, ограничиваясь одним - двумя четверостишиями.
Каково же было моё удивление, когда, перечитывая третьего дня книжку стихов Алексея Фатьянова, неожиданно наткнулся на одно из его стихотворений, начало которого начиналось очень уж знакомо:

Давай-ка, Танечка, на брёвнах посидим,
Поговорим, о жизни помечтаем,
Вот, знаешь, так, как вечером седым
Сидят за чашкой дружеского чая

Одно из двух: либо штабеля строительных брёвен в то время громоздились возле каждого дома, либо сам воздух Вязников был так насыщен стихами, что оставалось лишь только их загребать черпаком и сцеживать в тетради.
"Поэт в России больше, чем поэт," - говорил Евгений Евтушенко. А поэт - песенник, добавлю от себя, - ещё больше. Но даже среди них всех Фатьянов стоит особняком. Если провести гипотетический тест, чьи стихи более известны в народе, и по количеству стихов, и по количеству людей, помнящих их наизусть, он превзойдёт и Пушкина, и Лермонтова, вместе взятых. Вот их далеко не полный перечень:
"За Рогожской заставою".
"Ромашка моя".
"Когда весна придёт".
"В городском саду".
"Золотые огоньки".
"Три года ты мне снилась".
"Где же вы теперь, друзья - однополчане?"
"Давно мы дома не были".
"Перелётные птицы".
"Где ж ты, мой сад?"
"На солнечной поляночке".
"Маршал Победы" Г.К.Жуков, опять-таки, признавался, что самая любимая его песня - "Соловьи", хотя есть немало оснований предполагать, что спать ему по ночам не давали не столько эти голосистые птахи, сколько телефонные звонки Верховного Главнокомандующего, любившего работать именно в это время.
Можно вспомнить ещё множество песен из любимых народом кинофильмов.
Все они настолько органичны, настолько соответствуют характеру персонажей, из чьих уст звучат, что просто зачаровывают.
Показателен в этом отношении знаменитый фильм "Свадьба с приданым", который помню ещё со сценой, потом вымаранной, где заснувшей прямо на пашне героине Веры Васильевой во сне является Сталин во всём своём генералиссимусском великолепии, почти как в "Падении Берлина". Только настоящий поэт, виртуозно владеющий пером и словом, мог написать эти куплеты Курочкина, блистательно исполненные Виталием Дорониным:

Из-за вас, моя черешня,
Ссорюсь я с приятелем.
До чего же климат здешний
На любовь влиятелен!

Мой приятель Толя из соседней квартиры до сих пор продолжает называть свою жену Нелли не иначе, как черешней.
Родился Алексей Иванович Фатьянов 5 марта 1919 года в селе Малое Петрино, поглощённом впоследствии разросшимся городом Вязники. Оба его деда были старообрядцы, родители - из числа самых зажиточных и уважаемых предпринимателей Вязников. После революции всё, конечно, отобрали - пришлось перебираться в пригород, где и родился последним ребёнком будущий поэт. Старшие брат и две сестры к тому времени уже достигли совершеннолетия. После завершения НЭПа в 1929 году, отобрали и остатки имущества родителей. Семья перебралась в Москву, поселившись на улице Тургенева посёлка Лосиноостровский. Алексей учится в музыкальной школе, в 1937-ом заканчивает театральную студию Алексея Дикого, играет в спектаклях Центрального театра Красной Армии. Фатьянов не только был поэтом от Бога, но и талантливым артистом, играл на фортепьяно и аккордеоне, обладая певческим голосом, хорошо пел.
Война застаёт его в ансамбле Орловского военного округа, где, выходя из окружения, он был ранен. Рамки фронтовых агитбригад были тесны этому красивому, по-русски широкому человеку. Ему хотелось "поучаствовать", однако, вместо фронта его перевели в ансамбль песни и пляски им. Александрова. И тут его мечты о фронте "сбылись": по злому навету и ложному обвинению в 1943 году он был осуждён как "враг народа" и отправлен "искупать кровью" в штрафную роту 6-ой танковой армии. После тяжёлых кровопролитных боёв за древнюю столицу Венгрии Секешфехервар, первым ворвался в город на танке, был серьёзно ранен и оправдан.
После войны талант Фатьянова - нарасхват. Его приглашают сотрудничать самые известные композиторы и кинорежиссёры. На снимке он - с Соловьёвым-Седым и Лемешевым. Но лишь незадолго до смерти ему удаётся обзавестись собственным жильём - небольшой квартирой на Первой Бородинской улице. До этого вместе с женой Галиной Николаевной и детьми Алёной и Никитой приходилось ютиться по чужим углам. При жизни лишь изредка печатались его отдельные стихи, ни одной книги издать не удалось. В приёме в Союз советских писателей тоже было отказано. При каждом появлении на людях в нетрезвом виде завистники сигнализировали куда надо, следовали административные взыскания. И сердце не выдержало: 13 сентября 1959 года в возрасте сорока лет Алексей Иванович умер от аневризмы аорты. Памятник его, что на снимке, можно посетить на Ваганькове. Незадолго до смерти поэт написал:

Если б я родился не в России,
Что бы в жизни делал, где бы жил?
Как бы путь нелёгкий я осилил?
И, наверно, б, песен не сложил.

Слава Богу, на наше счастье, на счастье будущих поколений россиян, Алексей Фатьянов родился именно здесь. Народ не забыл своего любимца. Работает музей его имени в Вязниках. С 1974 года стали традицией фатьяновские песенные праздники, приглашение на которые почитают за честь все известные исполнители.
В 1995 году проснулись, наконец, и наши правители. Указом Б.Н.Ельцина Фатьянов был награждён орденом "За заслуги перед Отечеством IV степени". Вот уж, как говорится, "брэд оф сайв кэйбл" (бред сивой кобылы). Было б понятно - звание Героя или там орден Боевого Красного знамени, а то награда, которой в бытность его не было и в помине, да ещё и самой низшей степени. Всё равно, что сейчас наградить, к примеру, Василису Кожину, знаменитую партизанку войны с Наполеоном, орденом Октябрьской революции.
Этот мой пост, где "смешались в кучу кони, люди и залпы тысячи орудий", получился каким-то сумбурным, поэтому, до кучи, не откажу себе в удовольствии и подвесить фотографии своих боевых товарищей: земляка поэта с уже известной вам Эльвирой, и всех соседей по общежитию, где слева направо: Юрий Гаврилов, ваш блогер, Юрий Шустров, Юрий Фокин и примкнувший к нам Геннадий Вахнин, он жил этажом выше. Фотография интересна ещё и тем, что, как видите, по Красной площади тогда, 55 лет назад, фланировали автобусы, похожие на знаменитый "фердинанд" из "Место встречи изменить нельзя".
Всё тешу себя несбыточной надеждой: а вдруг, кто-нибудь из них наткнётся на этот снимок и проявится из неведомой дали?

РЯДОМ С ИНОСТРАНЦАМИ

Одним из самых ярких впечатлений начала обучения в Горном институте было знакомство с иностранцами, и не просто знакомство, но и непринуждённое общение в студенческих аудиториях, и соседство в комнатах общежития. Чтобы понять причину этого лёгкого шока, стоит только вспомнить, когда это происходило. Только что умер Сталин, иностранцев представляли по двум, плохо стыкующимся, шаблонам: небожителями из "трофейных" и карикатурными персонажами из наших кинофильмов. А тут вот они рядом, да ещё и способные изъясняться на нашем великом и могучем. Приоткрытый железный занавес и фестиваль молодёжи - всё это было ещё где-то на подходе.

Самым многочисленным землячеством было, естественно, китайское. На нашей специальности, что было совсем не характерно, училась лишь одна китаянка Чень Шу-эр, которую тут же окрестили Шурой (вверху - на первомайской демонстрации). Как у всех китайских студентов, стремление к образованию, познанию нового, быть в учёбе впереди планеты всей принимало у неё какие-то гипертрофированные формы. Горе тому, кто оказывался рядом с ней на лекции - надо было постоянно отвлекаться на её вопросы, как будет то или другое по-русски, сама же при этом ни на миг не теряла нить рассуждений профессоров и доцентов. Некоторых же, наоборот, такое соседство радовало, давая возможность поделиться своими недюжинными запасами ненормативной лексики, которую втюривали с невинным и серьёзным видом. Но уже месяц спустя познания Шуры в этой деликатной сфере стали перекрывать самые изощрённые фантазии, делая самих шутников объектами насмешек.

Всё время совместного проживания в общежитии китайская община не переставала удивлять соседей-аборигенов. Так называемая "ленинская комната", где не было даже телевизора, тогда ещё - редкого чуда техники, а одни лишь столы да скамьи вдоль завешенных лозунгами и транспарантами стен, а потому пригодная лишь для уединения влюблённых парочек, стала совсем недоступной. Как не сунешься туда - всегда один и тот же сюжет: всё китайское землячество в полном составе прорабатывает очередного бедолагу, получившего четвёрку. Постоянно приходилось видеть этих несчастных, умолявших преподавателей разрешить им пересдачу.

После какого-то очередного вечернего проникновения посторонних лиц в общежитие, комендантом был издан строгий приказ о постоянном ночном дежурстве на этажах проживающих там студентов - составили списки, раскидали нас всех по дням и часам. Русских хватило лишь на три дня: как только перестали ходить проверяющие, исчезли и сами дежурные. Только когда выпадало дежурить китайцам, вплоть до самых каникул, совершая ночные визиты в туалет в конце коридора, можно было видеть на стуле согбенную фигуру китайца в непременных очках, склонившегося при тусклом коридорном свете над своими конспектами.

Был у нас и один монгол - Чейдок, с луноподобным, постоянно лоснящимся от жира, лицом, поражавший своих соседей в комнате общежития огромным количеством поедаемых мясных продуктов да удивительной способностью спать большую часть суток. Учился он на одни тройки, однако стипендию получал на порядок больше нашей.

Были ещё два венгра Дьёрдь (аналог русского Георгия) и Лайош, сразу ставший Лёшкой - нормальные весёлые ребята. Когда в ноябре 1956го, на их родине начался так называемый путч, оба тут же, собрав манатки, отправились домой, прямо сказав, что едут помогать восставшим, чем немало шокировали тогда всех нас. Дьёрдь так и не захотел возвращаться в Москву. Лайош (он в тёмном на нижнем снимке) вернулся после зимних каникул, благополучно доучившись до диплома.