"ЧЁРНАЯ КОШКА"

Мифическая банда "Чёрная кошка", двери которой открывали сами сердобольные хозяева, отозвавшись на искусно имитируемое кошачье мяуканье, была известна в народе задолго до сериала "Место встречи изменить нельзя". Одно знаю точно - это не чисто московское явление: либо она имела многочисленные клоны в союзных городах и весях после "холодного лета 1953его", либо же не было её и совсем, а имеем дело лишь с красивой легендой, каких немало бытовало после войны.

В моей памяти это название привязано к городу Караганда, где на двадцатой шахте проходил свою последнюю практику летом 1958 года, задолго до появления знаменитого фильма.

Этот город от других шахтёрских отличало, прежде всего, большое количество сосланных ещё в 1942 году и проживавших там под неусыпным надзором органов граждан Чечено-Ингушетии и Республики немцев Поволжья. На шахте ни одного чеченца или ингуша увидеть не удалось, зато немцев было полным-полно. Даже мой непосредственный начальник - главный энергетик участка носил фамилию Шулер (на немецком der Schuler - ученик), писал которую, правда, с двумя "л", дабы не сойти за картёжного мошенника.

Волею судеб в это время проживал в Караганде и мой еднственный из четырёх дядей, вернувшийся живым с войны - оттрубивший пять лет на блокадном Ленинградском фронте, мамин брат Алексей. Перехал он со всей семьёй туда, к обосновавшемуся в городе ещё с началом коллективизации шурину, из родного гаршинского колхоза, где жить после демобилизации стало совсем невмоготу: невозможность вернуть к жизни пришедшие в негодность в годы войны трактора руководство склонно было списывать на вредительство и саботаж, регулярно направляя к нему для прояснения ситуации районного особиста, угрожавшего фронтовику своим пистолетом.

Но речь-то, собственно, не о нём, а о его сыне Николае, одном из трёх моих кузенов, учивших меня, шестилетку, курить и пасти гусей. Его и в детстве дразнили цыганёнком, а к моменту нашей встречи он стал уже совсем похож на цыгана и внешне (к сожалению, нет фотографии получше нижней, где мы с ним и его собакой), и образом жизни. Ни осёдлая домашняя жизнь, где пребывала в постоянном ожидании дородная супруга, ни работа на тех же шахтах его совершенно не привлекали - он устроился шофёром на автобус местной филармонии, развозя концертные бригады на гастроли в поселковые клубы области.

Застать его дома можно было только в воскресенье, одно из которых и стало местом нашего совместного выхода в свет. После экскурсий по питейным заведениям следующим пунктом программы значился кинотеатр, возле псевдоклассических колонн которого мы и стояли, покуривая перед началом сеанса. Неожиданно нашу идиллию нарушил громкий женский крик: "А-а-а! Чёрная кошка? Вот тебе чёрная кошка!" Оглянувшись, увидел симпатичную девушку, красивое лицо которой не особо искажал даже и гнев, написанный на нём. Руки этой красавицы успел заметить уже после того, как находившиеся в них полные пригоршни грязи, почерпнутой из ближайшей лужи, образовавшейся после недавнего дождя, уже опустились на кремовую спину летнего плаща-"пыльника", по моде того времени, гордо облегавшего плечи моего братана. Увидев, что разгневанная фурия наклонилась за новыми порциями грязи, готовясь, видимо, ещё и к контрольному выстрелу в голову, Николай позорно пустился наутёк, я - следом за ним. Отдышавшись, приступил к вопросам, но брат только нервно курил, отделываясь одним словом: знакомая.

Потом я отлёживался в шахтёрской больнице (об этом - "Давать стране угля"), и лишь в последнее воскресенье перед моим отъездом в Москву брат раскололся. Оказывается, в своих гастрольных поездках он давно и безуспешно пытался ухаживать за этой артисткой, пока не нашёл её слабое место: зацикленность на воровской романтике, распустившейся буйным цветов в то время во всех городских дворах. Шепнув по секрету, что состоит в банде "Чёрная кошка", он сразу резко повысил свои акции, и девица пошла на контакт. Но этого ей было мало, она уже не мыслила жизни без своего участия в бандитских делах, настаивая на скорейшем приёме в воровское сообщество. Когда Николай, ничего лучше не придумав, чем аналогии с партией, заикнулся про рекомендации, его резко отшили: "Я думала, ты там - авторитет, а оказалось - шестёрка!" Пришлось фантазировать про временный отъезд главаря и отсутствие кворума.

Но, сколь верёвочка ни вейся, а правду - не утаить... В один прекрасный день, вернее - ночь, после очередного свидания, она, крадучись, проследила его путь, доведя до самого дома - саманной мазанки, куда он и нырнул на ночлег. На другой день, придя на то же место, она поговорила со словоохотливыми соседями рабочего посёлка, узнав много такого, что он даже и сам о себе не знал.

Есть такая категория женщин, из которых боевая энергия просто бьёт ключом. Если её не направить сразу в какое-то общественное или политическое русло, в простой жизни, быту она всё сметёт на пути, как разрушительный сель.

Однажды с такой особой пришлось повстречаться и мне, когда, возвращаясь в Москву, после отпуска на родине у родителей, коротал время у железнодорожных касс Бузулука. В то время билеты на поезд были непреходяще актуальной, большой проблемой. Контролёры были бдительней или проводники честнее - но тогда и в голову никому не могло прийти нахально лезть в вагон, дав взятку проводникам или бригадиру поезда. И вот, проведя чуть ли не весь день с такой же молодой активисткой (правда, с противоположного полюса - она работала в паспортном столе, и присылала потом фотки в милицейской форме), даже в кино удалось сходить на фильм с символичным названием "Под стук колёс", с Ией Арепиной в главной роли (см. одноимённое стихотворение выше), к вечеру меня, наконец, осчастливили билетом на Москву. Подружка же осталась ждать билет до Кинеля, где есть пересадка на её башкирское направление. Но, оказалось, это ещё не всё. Не успел мой поезд проехать и десяти минут, как она вновь нарисовалась в вагоне, продлив общение ещё на три часа до самого Кинеля. Год спустя вдруг получаю письмо: "Твой друг Анатолий, не зная точного адреса, написал тебе письмо до востребования на московскую почту..." А потом и от мамы получаю тоже: "Приходила жена твоего друга Анатолия, ему нужно с тобой связаться, я дала твой адрес". Какой друг, да ещё и Анатолий? Но это, конечно же, опять была она, хотя год назад я умышленно не сообщил ей ничего, кроме моего имени и названия села, где жили родители. Таким же манером, как снег на голову, она потом свалилась из самолёта и на меня в Москве, узнав о наступившем холостом периоде в моей жизни.

Товарищ Сталин говорил: "Женщина в колхозе - большая сила". Он, корифей всех наук, наверняка знал: не только.

ДАВАТЬ СТРАНЕ УГЛЯ

Каждому, конечно, доводилось видеть в кадрах кинохроники или ТВ шахтёров, поднявшихся на-гора после очередного рекорда. Ярко горят на касках лампы, ещё ярче улыбки на лицах, лишённых непроницаемо чёрного угольного грима, и всё здесь - неправда.
Может, сейчас уже всё поменялось к лучшему, я - лишь о шахтах полувековой давности. Эта самая электрическая лампа - "коногонка", тяжёлая и неудобная, да ещё и на плохо сгибающемся бронированом проводе, напоминающем шлейф смесителя в ванной, обычно носилась в руке и водружалась на каску лишь в случае крайней необходимости. Следует добавить, что питалась она от тяжёлого аккумулятора - близнеца автомобильного, только плоского по форме, болтавшегося на ремне на правой стороне ягодиц. Левую занимал "самоспасатель" - противогаз, заряд патрона которого был расчитан на 30 минут, за которые надо успеть выбраться из зоны выброса газа или пожара на "свежую струю". Аккумулятор должен быть всё время в вертикальном положении - в других серная кислота подтекала, обжигая кожу. Заряда хватало только на одну "упряжку" - смену, к концу её лампа уже светила вполнакала.
На шахтах мне пришлось побывать трижды. Первая практика на шахте им. Абакумова в посёлке Рутченково под Донецком, где ещё помнили начинавших здесь Никиту Хрущёва и Нину Кухарчук, была ознакомительной, работать не пришлось. Зато другие две, в Кузбассе и Караганде, дали почувствовать шахтёрскую долю вполне. Учитывая будущую специальность, нас, студентов-практикантов, оформляли "электрослесарями 2ой руки" и спрашивали, как с кадровых рабочих. Поскольку всё шахтное элекрооборудование заключено в специальные взрывозащищённые литые чугунные корпуса, почти всю смену приходилось перемещать с места на место эти бандуры весом от центнера до тонны и бухты кабеля ничуть не легче.
Удивляюсь себе тогдашнему: выйдя из шахты на-гора, сразу бежал в столовую, где съедал за один присест два первых и три вторых, разбавив всё это ещё и не одним стаканом киселя или компота. Все соседи по столу, кстати, ели не меньше, местные ещё, спускаясь в шахту, брали с собой и непременный "тормозок" - заготовленный дома свёрток с бутербродами. И куда только всё это помещалось? Кроме чувства голода, многих ещё мучила и невозможность покурить. Кое-кто умудрялся даже протащить мимо церберов на проходной кисет с табаком и потом жевал его в забое, то и дело сплёвывая.
Другой работы в посёлках не было, поэтому на шахте работали все. Вчерашние школьницы - газомерщицами, обходя все закоулки на участке со своим нехитрым прибором, специальной лампой, длина пламени горения фитиля в которой на градуированном стекле указывала процент содержания метана в воздухе. Они первыми должны были сообщить всем о грозящей опасности отравления и взрыва.
Женщины постарше работали в забое наравне с мужчинами. Только на время беременности администрация должна была предоставить им рабочие места на поверхности. Спускаясь в шахту, надо было сначала всю свою цивильную одежду свернуть в свёрток и сдать под номерок в гардеробном помещении. Потом - пройти нагишом в другое помещение, получив там свёрток со своей прокисшей от пота спецодеждой, облачиться в неё и проследовать в третье, для получения осветительного агрегата и "спасателя". И - вперёд и с песней, в ствол шахты и подъёмную клеть для спуска вниз. На выходе - всё в обратном порядке, с непременным душем после сдачи своей потной спецодежды. Время от времени её меняли на свежую, но это мало спасало. Смыть угольную пыль с лица и тела можно было лишь хозяйственным мылом под горячей струёй. Глаза при этом приходилось закрывать, поэтому при должном увеличении на этой фотографии можно рассмотреть несмываемый чёрный макияж, по которому можно безошибочно определить шахтёра.
Так вот, во всех этих раздевалках, душевых и гардеробных, где ежедневно проходили сотни белых и чёрных, во всём своём природном естестве, как раз и работали беременные, почти все - молодые женщины, приятельски здороваясь со своими знакомыми. Простота нравов очень напоминала мне "Жерминаль" Золя, который успел уже к тому времени прочитать. Местные девушки тоже мало напоминали московских. Едва знакомая газомерщица, например, не преминула рассказать мне на голубом глазу, как ей удалось избежать изнасилования двумя амбалами: "Когда меня раздели, я попросилась отойти пописать. От страха как раз прихватило живот, и я намазала себе все ноги и руки. Когда вернулась - они плюнули и ушли. Легко отделалась - только по морде схлопотала один раз".
На вторую практику нас направили в Прокопьевск, чтобы заодно и разгрузить Москву на время фестиваля молодёжи и студентов 1957 года. Там случилось памятное происшествие. Вместе с двумя местными элекрослесарями 1ой руки я поднимал очередную чугунную махину с помощью ручной лебёдки, подвязанной к перекладине бревёнчатой крепи горной выработки. В очередь: двое качали ручки лебёдки, третий - отдыхал на ящике неподалёку. Пришёл мой черёд отдыхать. И только я устроился на ящике, как непонятно зачем, ещё до истечения своей законной пятиминутки, поднялся и опять подошёл к своим сменщикам. Едва я успел это сделать, как над тем местом, где только что был, обрушился свод породы, её разлетевшимися кусками и воздушной волной всех троих сбило с ног. Но, слава Богу, все остались целы и невредимы.
Этот случай заставил призадуматься, вспомнить рассказ другого слесаря, которому оставалось года два до пенсии: "Я никогда не лез на рожон, избегал малейшего риска. И, видишь, пока цел. Только вот три пальца потерял да раз в больнице лежал со сломанными рёбрами". Смертью на шахте никого не удивишь. Сообщают лишь о массовых потерях. А 2-3 смертельных случая на шахте за год - это норма. Как раз в это время в Прокопьевске хоронили мастера участка. С горизонта на горизонт уголь в шахтах спускают в "печах" - таких колодцах глубиной в 30-40 метрах. Когда одну из печей "закозлило", забило углём, бригада безуспешно пыталась пробить проход длинными ломами. Прибежал закошмаренный планом мастер: "Что вы, мать-перемать, как балерины, здесь выёживаетесь? Вот как надо пробивать!" Едва он зашёл на середину пробки и стал суматошно долбить ломом, как и уголь, и он сам с грохотом провалились в преисподню. Ну, а потом - кумач и духовой оркестр.
На третьей своей практике 1958 года, в Караганде, попал в передрягу и сам. Представьте себе смонтированный в штреке ленточный конвейер, а справа прямо над ним - сваренный из стального листа бункер, в который из печи сверху с грохотом поступает уголь и направляется на ленте вправо в ждущие его на погрузке вагонетки. Слева от бункера, прямо над лентой транспортёра, на перекладине крепи подвешен взрывозащищённый светильник в чугунном корпусе, с толстым плафоном и защитной решёткой. Перегоревшую в нём лампу и послал меня заменить мастер участка. Я ещё спросил его, не включат ли в это время конвейер, на что он обнадёжил, что обязательно предупредит. Едва я, встав на ленточное полотно, развинтил все болты, снял плафон и вывернул сгоревшую лампу, как конвейер включился. Меня сбило с ног, моя "коногонка" от удара погасла, в полной темноте и страшном грохоте угольных глыб о стальные листы меня потащило под бункер. Угол между лентой и обращённой ко мне стороны бункера был не более 30 градусов, вот в этот клин меня и засосало. Расстояние между самим бункером и лентой было 20-30 см, вполне достаточно для прохода больших кусков угля, но совсем не достаточно для человека, да и это к лучшему, попади я под эту воронку - мгновенно был бы раздавлен падающими с большой высоты ядрами. Затягивало же меня движущейся лентой в это жерло всё глубже и глубже. Страшнее всего было то, что в местах стыков лента была соединена стальными манжетами на неслабых болтах, своими концами наружу, дабы не мешать проходу её над направляющими роликами. И вот эти болты начали рвать мой ватник и штанины, а потом уже и кожу. Всё это время, делая судорожные телодвижения, я пытался нащупать хоть какую-то опору, могущую меня спасти. Когда же боль стала нестерпимой, а сил и надежды уже почти совсем не осталось, неожиданно моя правая нога нашла стальную вертикальную опору бункера. Нечаянная радость придала силы, спасибо ещё и моим регулярным занятиям футболом, укрепившим ноги, неимоверным усилием удалось вытолкнуть себя из этих клещей и, помогая себе драными руками, перевалиться наземь через край ленты. Сразу отрубился и пришёл в себя лишь от крика газомерщицы, нашедшей меня в пыли, темноте и грохоте лежащим под конвейером в кровавых подтёках. Оставшиеся три недели практики провёл в больнице, в струпьях запёкшейся с угольной пылью крови, весь измазанный какой-то вонючей жёлтой мазью. Потом был разбор полётов. Виновным в производственной травме признали меня: грубо нарушил правило ТБ, запрещающее становиться на ленту транспортёров. Когда спросил мастера, зачем же тот включил конвейер без предупреждения, тот ответил, что предупреждал, мигая лампой. Той самой, которую я должен был заменить.
Расценил эти два случая, как знаки судьбы, и третьего дожидаться не стал, распределившись после института в научно-конструкторское бюро.