"БОБЁР"

Перечитал предыдущий материал, и осталось ощущение какой-то недосказанности по отношению ко Всеволоду Михайловичу Боброву. Людям, не жившим в пору его спортивных подвигов, трудно представить масштаб его личности. Не говоря уж о том, что мир не знавал ещё другого спортсмена, бывшего безусловно лучшим в двух разных видах: и в футболе, и в хоккее.
Чего стоят только наши первые Олимпийские игры 1952 года в Хельсинки, куда футбольная сборная СССР отправлялась с недвусмысленным предупреждением: без победы вам дома лучше не появляться.
Если положить на землю доску любой длины, по ней запросто пройдут, даже не покачнувшись, сто человек из ста. А если эта доска - между крышами двух высотных домов? Вот в таком, примерно, антураже обречены были играть и наши мастера. А тут ещё жребий свёл уже в одной восьмой финала с нашими самыми заклятыми друзьями из Югославии.
После того, как её руководитель маршал Тито в 1948 году отказался быть беспрекословным вассалом товарища Сталина, место самого злейшего врага СССР было занято вплоть до самой смерти отца всех народов в 1953 году, а сам Тито все эти пять лет вынужден был отсиживаться на адриатическом острове Бриони, где только и мог чувствовать себя в относительной безопасности от терактов наших героев невидимого фронта.
Даже дети детсадовского возраста цитировали тогда без запинки известные всем стихи:
"А у бандита Тито
навеки карта бита".
Как признавались после сами футболисты, мало кому удалось заснуть перед этой игрой. И самые мрачные предчувствия сразу начали оправдываться, а за 15 минут до конца игры наша сборная проигрывала уже 1:5. И тут своё веское слово сказал Бобров, которому было тогда уже 30 лет - возраст выхода большинства футболистов "на пенсию", поведя за собой команду и совершив невозможное. Счёт удалось сравнять - 5:5! Три гола забил сам "Бобёр", ещё два - его партнёры.
Через два дня те же игроки вышли на переигровку, теперь уже без дрожи в коленках. Уже на шестой минуте Бобров открыл счёт. А потом случилось ужасное: разряжая опасный момент, Башашкин забил мяч в свои ворота. Команду как подменили - в результате проиграли 1:3.
С игроками разбирались лично Сталин, Маленков и Берия. Тренера сборной Аркадьева и бедолагу Башашкина отлучили от футбола, базовую команду сборной ЦСКА ликвидировали, а её игроков отправили "служить" в соседний Калинин (ныне - Тверь). Оргвыводы, наверняка, продолжились бы и дальше, если бы не внезапная смерть лучшего друга физкультурников, случившаяся через полгода.
Ещё раз удивил весь мир народный любимец "Бобёр" спустя ровно год после смерти вождя, когда наши хоккеисты, познакомившиеся с неведомой ранее игрой лишь пять лет назад, впервые заявились на чемпионат мира, уже 21ый по счёту. Психологический пресс, хоть и не столь сокрушающий, продолжал вносить в игру свои коррективы, но, тем не менее, родоначальники хоккея и его бессменные чемпионы канадцы были повержены в решающем матче 7:2. Стоит ли говорить, что самым лучшим и результативным игроком чемпионата был признан снова Всеволод Бобров, а ему тогда уже было 32 - годы расцвета в спорте, как ни крути, давно уже позади.
И в завершение - тот самый панегирик знаменитого поэта нашему герою, о котором речь была ниже:

Евгений Евтушенко, "Прорыв Боброва"

Вихрастый, с носом чуть картошкой –
ему в деревне бы с гармошкой,
а он в футбол, а он – в хоккей.
Когда с обманным поворотом
он шел к динамовским воротам,
аж перекусывал с проглотом
свою «казбечину» Михей.
Кто гений дриблинга, кто – финта,
а он вонзался словно финка
насквозь защиту пропоров.
И он останется счастливо
разбойным гением прорыва,
бессмертный Всеволод Бобров!
Насквозь – вот был закон Боброва,
пыхтели тренеры багрово.
но был Бобер необъясним.
А с тем кто бьет всегда опасно,
быть рядом должен гений паса –
так был Федотов рядом с ним,
Он знал одно, вихрастый Севка,
что без мяча прокиснет сетка.
Не опускаясь до возни,
в безномерной футболке вольной
играл в футбол не протокольный –
в футбол воистину футбольный,
где забивают, черт возьми!
В его ударах с ходу, с лета
от русской песни было что-то.
Защита, мокрая от пота,
вцеплялась в майку и трусы,
но уходил он от любого,
Шаляпин русского футбола,
Гагарин шайбы на Руси!
И трепетал голкипер «Челси».
Ронял искусственную челюсть
надменный лорд с тоской в лице.
Опять ломали и хватали,
но со штырей на льду слетали,
трясясь ворота ЛТЦ.
Держали зло, держали цепко.
Таланта высшая оценка,
когда рубают по ногам,
но и для гения не сладок
почет подножек и накладок,
цветы с пинками пополам.
И кто-то с радостью тупою
уже вопил: «Боброва с поля!»
попробуй сам не изменись,
когда заботятся так бодро,
что обработаны все ребра
и вновь то связка то мениск.
Грубят бездарность, трусость зависть
а гений все же ускользает
идя вперед на штурм ворот.
Что ж грубиян сыграл и канет
а гений и тогда играет,
когда играть перестает.
И снова вверх взлетают шапки
следя полет мяча и шайбы,
как бы полет иных миров,
и вечно – русский, самородный,
на поле памяти народной
играет Всеволод Бобров.

АВТОГРАФЫ

Автографы знаменитостей полвека назад ценились точно так же, как и сейчас. Другое дело, что знаменитости в моём тогдашнем понимании ассоциировались в ту пору исключительно с миром спорта, от футбола и до шахмат.
Первым, чей автограф удалось заполучить, оказался по воле случая самый знаменитый футболист и хоккеист того времени Всеволод Михайлович Бобров. В хоккей с шайбой тогдашние настоящие мужчины играли на открытом воздухе, на естественном льду, заливаемом, как похолодает, в деревянной коробке рядом с восточной трибуной стадиона "Динамо".
И вот, после очередного товарищеского матча сборной СССР зимою 1954 года, бегу, чтобы согреться, вниз по эскалатору одноимённой станции метро, притормозив перед огромной спортивной сумкой, стоящей на ступеньке. Подняв голову, увидел чуть курносое (а, отнюдь не "нос картошкой", как у Евтушенко), такое знакомое лицо знаменитого хоккеиста, только что нарезавшего круги на льду перед восхищённой публикой. В то время спортсмены, даже такие всемирно известные, не разъезжали ещё на персональных джипах и мерседесах, поэтому удивило лишь, как он так быстро смог освободиться от спортивной амуниции, находящейся рядом у его ног.
Судорожно похлопав себя по карманам, обнаружил лишь перьевую авторучку - неизменный атрибут студента (шариковых ещё не было в обиходе), да книжечку билетов на метро. Извинившись за назойливости и за материальное убожество, протянул их заслуженному мастеру. Всеволод с приятелем были в хорошем настроении после удачной игры и лишь добро рассмеялись.
Всякий раз, когда приходилось бывать на могиле свата на новом Кунцевском кладбище - филиале Новодевичьего, каждый раз склонял голову и перед могилой Всеволода Михайловича совсем неподалёку, неизменно вспоминая нашу мимолётную встречу.
Автографы же наших легкоатлетов получены на встрече с олимпийской командой страны в Политехническом музее после Мехико-1968.
Хотя мы с приятелем и приехали пораньше, билетов в кассе уже не было. Ожидание "лишних билетиков" становилось всё более безнадёжным, и вот уже рядом притормозила "Волга", из которой вышел и направился ко входу, переваливая свои нехилые телеса, наш знаменитый радиокомментатор Озеров, заявленный в афише, как ведущий вечера.
"Всё, ловить нечего, вот уже и Николай Николаевич прибыл", - говорю своему напарнику.
Хоть и произнёс это вполголоса, мэтр расслышал, видимо, своё имя и повернул к нам:
"Вы тоже будете на встрече?"
"Хотелось бы, - отвечаем, - да билетов в кассе нет уже".
"Да это - не проблема, я попрошу для вас сейчас контрамарки".
И действительно, минуты спустя Николай Николаевич, уже освободившись от плаща, нарисовался в дверях с заветными реквизитами. До сих пор не могу найти причину этого чуда: принял ли он нас за своих многочисленных знакомых, или просто был таким добрейшим от природы - Царствие ему Небесное.
Небольшое пояснение к листку с автографами наших знаменитых прыгунов Виктора Санеева, Игоря Тер-Ованесяна, Витольда Креера - как там оказался рядом с ними и наш самый прославленный спортсмен Валерий Брумель.
Это была моя уже третья и последняя с ним встреча. Первый раз, 21 июля 1963 года, я видел его лишь издали на матче СССР - США, когда на глазах самого Хрущёва и простых зрителей, переполнивших всё тот же стадион "Динамо", он установил свой феноменальный рекорд 2м 28см, продержавшийся потом 8 лет.
Сам Брумель превысить его уже не мог, поскольку 5 октября 1965 года, возвращаясь из Лужников с Тамарой Голиковой на мотоцикле "Ява", приземлился так фатально неудачно, что его правая ступня как будто побывала в мясорубке, а всё, что от неё осталось, висело на одних сухожилиях. Спутница же его отделалась лишь небольшими ссадинами.
Какое надо было иметь самообладание, какую волю, чтобы на одной ноге допрыгать до попутки, а в машине до самого Склифа зажимать пальцами артерию на лодыжке, чтобы не лишиться оставшейся крови до ворот клиники.
Готовя этот материал, я заглянул в интернет, и потерял к нему всякое уважение. В каждой ссылке - разные числа, на выбор от 3го до 6го, случившейся "автокатастрофы". Переломы - то ступни, то лодыжки, нога - то правая, то "толчковая левая"...
Приехав в институт, Валерий продолжал твердить врачам одно и то же: "Ампутацию не разрешаю, лучше умру от гангрены", а примчавшейся туда жене - категоричное: "Подпишешь разрешение - прокляну на всю жизнь".
Надо было знать этого волевого и амбициозного спортсмена, не чуждого и театральных эффектов. Так, ещё до трагедии, он однажды на глазах большого числа своих поклонников прямо в плаще и шляпе взял тогдашний мировой рекорд для женщин - ровно 2 метра. Все последующие годы врачи делали всё возможное и невозможное, собирая ступню как паззл и лишь чудом избежав неотвратимой гангрены. Только одних операций ему сделали больше шестидесяти, но правая нога стала заметно короче, и лишь новая методика тогдашнего курганского кудесника Илизарова позволила Брумелю вернуться в спорт: он даже прыгнул на два метра и семь, а потом - и девять сантиметров.
Именно в это время и появился он в Политехническом, как равный, с другими олимпийцами.
А мне привелось увидеть его ещё один раз спустя год после трагедии, осенью 1966 года, в Леселидзе близ Гагры, когда он на костылях, в кругу разноплемённых почитателей, уже под хмельком, как и он сам, затоваривался на стихийном рыночке чачей и варёной курицей. До оптимизма там было ещё далеко...
Недолог век больших спортсменов: прожил он лишь 60 лет, зато оказался одним из немногих героев спорта, похороненных на Новодевичьем.
Бобров же прожил и того меньше - 57.

ВЫСОЦКИЙ - ПОСЛЕДНИЙ КОНЦЕРТ

Наше Центральное научно-конструкторское бюро, где проработал большую часть жизни, располагалось на улице Володарского, ныне - Гончарной. Это - на Таганке, совсем рядом со знаменитым театром, поэтому почти все знаменитые актёры любимовского театра перебывали в нашем актовом зале со своими концертами и выступлениями. 5 мая 1980 года пришёд черёд и Владимира Семёновича Высоцкого. Год московской олимпиады запомнился ещё и тем, что впервые за всё время советского трудового стажа выпало четыре выходных дня подряд, с 1 по 4, а сразу после этого и должен был состояться долгожданный концерт - всенародно известный властитель дум был нарасхват, и пригласить его было отнюдь не просто.

Примерно за час до объявленного времени начала выступления, директор певца, старый еврей, обговоривший все условия заранее, меряя шагами директорскую приёмную, был в недоумении: "Ничего не понимаю. Володя, всегда такой аккуратный, и сам ещё не приехал, и трубку дома не снимает". Когда же предложили ему машину, обрадовался, и решили, не медля более, отправиться к нему на Красную Пресню домой. Когда позвонили в квартиру Высоцкого в доме на Большой Грузинской, известном ещё и проходящими ежегодно по весне в его полуподвале выставками художников-нонконформистов, дверь открыл сам заспанный Владимир: "Так я же выступаю завтра, пятого, ты что?" Поняв же, что напутал с датами, быстро натянул водолазку, джинсы, гитару - в руки, и - вперёд.

У бюро пропусков предприятия его сразу перехватил наш начальник 1 отдела, озабоченный возможностью каких-нибудь нештатных ситуаций. Высоцкий же на ходу втолковывал ему дежурную, выученную уже за годы общения с чиновниками наизусть, формулу: "Я понимаю, люди собрались просто отдохнуть, всё должно быть культурно..."

В кабинете замдиректора по хозяйственной части артист попросил крепкого чая, и, когда тот был готов, "чего-нибудь поправиться". Добрейший Жулёв, работавший до этого в Звёздном городке, достал из своего бара бутылку коньяка и стакан, открыл бутылку. "Я сам," - сказал Высоцкий. Налил себе две трети стакана, запил стаканом крепкого чая и произнёс: "Всё нормально, я - готов".

Концерт продолжался ровно 55 минут. По ходу его певец раза два-три запинался, забывая слова. Список песен, записанный тогда на коленке, сохранился, и привожу его здесь. Как и автограф знаменитого поэта, актёра и певца, чьим поклонником являюсь не один уже десяток лет. Сожалею, что забыл дома приготовленный для этого французский диск, но хорошо, что удалось взять хоть такой.

Судя по всему, это был один из последних, если не последний, его публичный песенный концерт. Выглядел ВВ, надо сказать, тогда не блестяще, с бледным, какого-то сероватого оттенка, лицом. Понятно было, что человек серьёзно болен. Ведь жить ему оставалось ровно два с половиной месяца.

И, тем не менее, смерть его, такая неожиданная, буквально потрясла всю Москву. Народ, забыв про Олимпиаду, стекался к театру на Таганке со всего города и области. Кирпичное возвышение за вестибюлем метро было завалено стихами, обращёнными к погибшему певцу и травившим его властям, люди читали их вслух, переписывали, передавали друг другу, а милиция, наводнившая тогда столицу, стояла рядом и ни во что не вмешивалась.

В день же похорон две параллельные улицы, Большая Радищевская и наша Володарского, были до отказа запружены народом аж до высотки на Котельнической набережной. Стояла июльская жара, и, свешиваясь в открытые окна своего конструкторского бюро, мы видели и слышали многочисленных поэтов и просто ораторов, взбиравшихся на фонарные столбы и подоконники соседних домов.

Публикую также здесь любительский снимок В.Высоцкого времён начала его триуфальной карьеры, который вы не могли никогда ранее видеть, и другое фото - сразу после смерти, с самыми близкими ему людьми.