МУЗЕЙ - ФАНТОМ

Место работы в Кузьминском парке имело целый ряд и других преимуществ. Сразу за футбольным полем, на двести метров подальше, располагался ещё и большой пруд, не избалованный пока вниманием москвичей, где мы, растягивая обеденный перерыв, спасались от летней жары.

Но не долго продолжалась эта пасторальная идиллия. Спустя какое-то время неожиданно открылся неподалёку очередной музей вождя пролетариата, заведывал которым недавно реабилитированный старый большевик. На фасаде старинного двухэтажного особнячка висела мемориальная доска, извещавшая прохожих о том, что именно здесь летом 1894 года проживал Владимир Ильич Ленин.

Экскурсоводы рассказывали, что "дачу" эту сняли Марк Елизаров с Марией Ильиничной (нет-нет, не одни, а ещё с двумя сослуживцами), поскольку тому удобно было добираться до места работы в депо станции Люблино, невдалеке отсюда. Регулярно подвозимым на автобусах экскурсантам показывали железную кровать, на которой спал Ильич, балкон, с которого он любовался закатом, и даже пишущую машинку, которую он здесь быстро освоил, и помещение, где писал свои свои революционные манифесты, допоздна не гася свет.

Но и это ещё не всё. Показывали даже место, куда молодой дачник двадцати четырёх лет ставил свой велосипед, кататься на котором он научился тоже именно здесь. Было ещё что-то про купания в пруду и игру в городки с постоянно навещавшими его молодыми марксистами, помогавшими одновременно и вести революционную агитацию на соседнем Люблинском литейно-механическом заводе.

Но вдруг, в один прекрасный день, который не заставил себя долго ждать, опустела асфальтированная дорога, специально проложенная к особняку, закрылись его двери, исчезла мемориальная доска. Соискатели учёных степеней, как водится, дружно устремившиеся в архивы, скоро обнаружили, что Марк Тимофеевич снимал тем памятным летом дачу совсем в другом месте и в другом доме, который, увы, не сохранился.

КОНСТРУКТОРЫ И ПОЭТЫ

На этих снимках - те самые ребята, из моей конструкторской группы, вместе с которыми чертили электрические схемы радиотелескопа на чертёжных станках под названием "кульман" с прикнопленным к деревянной доске листом плотной бумаги, именуемой не иначе как "ватман", по поводу чего излягались тогда все, кому не лень, напевая слова популярной тогда песни Л.Лядовой: "Евреи, евреи... Кругом - одни евреи".

Наше конструкторское бюро располагалось в одноэтажных деревянных строениях Кузьминского парка, сразу за кинотеатром "Высота". Кроме настоящего футбольного поля, кругом были ещё и удобные площадки для игры 5 на 5 или 6 на 6, на которых мы и отрывались ежедневно во время производственной гимнастики, обязательной тогда два раза в день, в 11 и 15 часов. Начальство, обеспокоенное не столько подменой упражнений под радиотрансляцию футбольными импровизациями, сколь постоянным превышением отведённых на это десятиминуток в два, а то и в три раза, время от времени пыталось загнать эту стихию в законное русло. Манкировал "художественной гимнастикой" не я один, но в стенгазете "протащили", как руководителя группы, именно меня. Под изображением амбала, лупящего по мячу и даже отдалённо не похожего на оригинал, были такие, с позволения сказать, стихи:

"Делать зарядку Геннадий не хочет:

"Нет, не могу я - ножка больная".

А на поле футбольном такое отмочит -

диву даёшься: сила - шальная!"

Странное дело: достойные стихи классиков, которые следовало бы запомнить на всю жизнь, стираются в памяти, а всякая ерунда, вроде этой, впечатывается навсегда. А стихами баловались тогда все в группе, сочиняя друг на друга бесконечные эпиграммы, совсем не злобивые, и более похожие на панегирики. Вроде этой:

"В схемах нет сильнее зверя,

чем Геннадий М. Андреев.

В схемах он ещё не так,

вот на женщин он мастак".

Сразу открещиваюсь от второй части, далёкой от реальности и более определённо обнажающей фрейдистские комплексы самого автора. Да и более льстила бы самолюбию смена приоритетов, чтобы именно в схемах было "так".

Постепенно набивая руку, изощрялись уже и в акростихах:

"Марина, милый наш профорг,

Активный сборщик взносов,

Решила сплетни устранить

И повод для вопросов:

Нашла себе вне круга мужа.

А чем свои-то парни хуже?"

Или вот ещё:

"Света, ладно, так и быть,

Выпьем за компанию!

Если хочешь подшутить,

То скажи заранее:

Лучше водки нахлестаться,

А потом намаяться,

Нежели с тобой связаться,

А потом раскаяться".

А какие капустники и праздничные вечера регулярно готовил молодой самодеятельный коллектив! Не было отбоя от желающих принять участие, и артистов, и авторов, готовились даже целые представления в стихах. В это сейчас трудно поверить, но у всех, сидящих за накрытыми столами, хватало даже терпения всё просмотреть и дослушать до конца, не притрагиваясь к стоящему рядом спиртному. Другие времена - другие нравы.

ПТИЦА ПЕВЧАЯ

Певчими птицами, пойманными на воле, увлекались на Руси исстари. Дань этой страсти отдавали Куприн и Горький. Это потом уже появились сначала канарейки, а в прошлом веке и волнистые попугайчики. Неоднократно приходилось видеть на знаменитой "Птичке" - Калитниковском птичьем рынке, к примеру, Юрия Власова, в неизменной военной зеленоватой рубашке, на вороте которой всегда нехватало пуговицы, причиной чего, казалось, были распиравшие её мощные шея и грудь атлета. Помню, знаменитый штангист, а позже - и писатель, в кругу таких же завсегдатаев сокрушался: "Как громко орут певчие дрозды на природе, а дома, в клетке, сколько ни менял - все поют вполголоса. Вот соловью всё равно, где петь, соседи за стеною жалуются". Собеседники дружно поддакивали, каждый из них назубок знал названия всех 18 колен соловьиного пения, а кое-кто и все 24, на которые, правда наши местные соловьи даже и не замахиваются.

Меня певчими птицами заразил друг Сашка Зельцер, работавший в нашем КБ переплётчиком. Это был нетипичный еврей - абсолютно не амбициозный, не закончивший даже и десятилетки, к тому же регулярно и охотно откликавшийся на предложение выпить. Конструкторское бюро располагалось в одноэтажных бревенчатых строениях в Кузьминском парке, сразу за кинотеатром "Высота". В подвешеных на стенах переплётного цеха клетках прыгали и распевали птицы, за окном висели западни для поимки новых, громко играло радио или магнитофон, тут же побыстрому поддавали очередные визитёры из сотрудников. Раза два в день в дверном проёме возникало начальство, репрессируя тех, кто не успел убрать стаканы, но Сашку не трогали, зная, что бесполезно, а специалист в своей профессии он был уникальный.

Вот на этой птичьей теме мы с ним и сдружились, да так, что сначала он со своей подружкой были моими свидетелями в ЗАГСе, а в конце того же года и мы с женой - на его свадьбе.

Благодаря ему и нашим совместным вылазкам на природу и птичий рынок, удалось так досконально изучить вопрос, что могу теперь любую певчую птичку Подмосковья определить и назвать безошибочно только по внешнему виду, только по голосу или только по гнездовью.

Совместные походы по птичьим, грибным и прочим злачным местам, возможно, продолжались и впредь, если бы я не поменял работу, и не узнал потом, что то самое, благосклонное к нему, начальство, что-то растратив и разворовав, перевело стрелки на переплётчика, не глядя подписывающего любые накладные, результатом чего стал приговор: 4 года "химии".

Девять лет работы в Кузьминках памятны ещё и как девять лет круглогодичного футбола. В то время профсоюзы и администрация строго следили за тем, чтобы трудящиеся два раза в день, в 11.00 и 15.00 все поголовно занимались производственной зарядкой, что неукоснительно и выполнялось. Мы же, мужики, кто помоложе, в это время играли на улице в футбол. Десятиминутка растягивалась до 20, а то и 30 минут. В двадцатиградусный мороз, в одних рубашках, а то и без, в клубах пара гоняли по снегу, и ни разу никто не простудился. Играли серьёзно, на интерес.

Исчезли те деревянные дома с колоннами, да, видимо уже, и само КБ.

Нет теперь уже и воспетой ещё Чеховым знаменитой "Птички", так любимой москвичами. Вместо неё теперь - рынок "Садовод" у кольцевой дороги.